Чтение онлайн

– Я клянусь быть вашим защитником, - торжественно проговорил он.

– Вы присягали мне, и я не требую лишних клятв, - отвечала государыня.

"В России присяге цена - ломаный грош", - подумал Ливен.

– Я убью Чарторыйского, - проговорил он вслух отрешённым голосом.

– Встаньте же!
– испуганно и восхищённо воскликнула императрица.

Граф встал и устало произнёс:

– Благословите меня на битву.

"Рыцарь утренней звезды", - вспомнила Елизавета героя одной баллады её родины. Она перекрестила его и даже поцеловала в лоб. Только потом опомнилась - как покойника.

***

Тем временем, император Александр был погружен в невесёлые мысли: армия отступала, в ней процветало мародерство, в командовании - полнейший разброд. Вести от графа Толстого не внушали оптимизма. Бонапарт, правда. тоже не хотел выматывать собственные войска - он отвёл их на зимние квартиры. Дело ограничивалось отдельными стычками. Ничего хорошего. Ознакомившись с донесениями из Штаба, государь перечитал одно из писем, подписанное членами былого "Негласного комитета". Послание было датировано ещё ноябрем. В нём сообщалось, что в случае разгрома русской армии Остзейские провинции не преминут встать на сторону Бонапарта и потребуют автономии. Внизу шли подписи - краткая, с легким наклоном почерка влево, принадлежала Попо Строганову, витиеватая - Новосильцеву, а чёткая, выделяющаяся среди прочих была оставлена князем Адамом. Его другом и недругом.

Остзейские провинции... Вспомнились многочисленные остзейцы, служащие во всех эшелонах власти. Они разные, но объединяет их одно - все предпочитают обзаводиться имениями и домами не в России, не живут в дарованных им поместьях на Орловщине, Ярославщине и в Малороссии, а у себя, на своих болотах, в лесах и прибрежных дюнах. И все как один - лютеране. Ни одного православного человека.

"Доля истины в этих словах есть. Но кто? Кто побудит их отделиться?" - при этой мысли Александру почему-то вспомнился фон дер Пален, и его затрясло. Человек с глазами змеи, слишком светлыми. Размеренный голос. Адская уверенность в себе. Хуже Чарторыйского. Адам "свой", Пален - "чужой". "Полно ребячиться, ступайте царствовать!" - вспомнил он слова того, кто когда-то метил во временщики. Да, такой Пален может призвать своих соотечественников к отделению. Только кто его послушает? Люди, которые всем обязаны короне? Нет, право, это смешно. Александр был уверен в своем "рыцарстве прибалтийском". Куда больше, чем в "молодых друзьях". Но не до конца. До конца - только в Аракчееве, обязанном всем ему и его отцу. У Алексея Андреевича нет ни родни, ни огромного состояния, накопленного предками, он русский православный человек, и живёт лишь службой. "Таких и надо приближать", - подумал государь.
– "Не аристократов. Не гвардейцев. Не инородцев. Те зачастую слишком многое на себя берут. Моего отца свергли высшие аристократы". И среди них главным был остзеец фон дер Пален. На нём всё и замкнулось. Государь вспомнил, как Адам ещё до своей ссылки на Сардинию говорил: "Умоляю вас, не верьте этому человеку". Если бы Адам был тогда в Петербурге, Александр бы не допустил пронырливого цареубийцу до себя.

Адам... Государь, несмотря на все разногласия с князем, не мог отделаться от ощущения, что без Чарторыйского он уязвим. И вот письмо, гласящее, что Остзейские губернии могут отделиться. И армия идет назад, за Кёнигсберг, Каменский с ума сошёл, Наполеон уже близ границы. Честно говоря, страшно.

А рядом с границей - Рига с Ревелем. И их жители яростно защищают древние привилегии того, что на латыни зовется Livonia. Защищают несбывшееся королевство с руинами замков и многочисленными бедными дворянчиками, хвастающимися обширными родословными. Все эти дворяне наводнили армию и дипломатию, ибо зачастую будут образованнее и работоспособнее многих своих русских коллег. Вся эта Западная земля у Восточного моря может разом отвалиться от Империи. И кто знает этих молчаливых немцев? Александр вспомнил тех из них, кого лично знал. Бенкендорфы. Старший, его тёзка, рыжий и наглый флигель-адъютант, бесил его непонятно почему. Барон Будберг добр и просвещён, но кто знает, что творится в его душе, не метит ли он во вторые Палены, получив руководство всей внешней политикой России? Ливены - "ледяной граф" Кристоф, эта его матушка, его рыжая жена. Лёвенштерны. Тизенгаузены. Да мало ли их? И, получив власть, не захотят ли Будберги, Ливены или Бенкендорфы потребовать - возможно, силой, - полной автономии своей родной земли? Каковы были истинные мотивы Палена, заставившие его провернуть заговор и сделаться временщиком? Не зря он удалил графа в пожизненную отставку. Совсем не зря.

Мать Александра в Павловске, желающая править и ни на миг не забывающая, что тоже коронована, собирает вокруг себя немцев. Для чего? Несложно догадаться.

Нет, без Адама рядом всё труднее. "Но и он преследует исключительно польские интреесы", - опроверг себя император. С другой стороны, это как раз и понятно. Чарторыйский играл в открытую. В отличие от Палена. Да и народ князя Адама был завоёван, а не сдался сам, преклонив колени, как остзейские немцы...

Письмо Александр оставил для того, чтобы перечитать его как-нибудь потом.

***

Графиня Доротея фон Ливен принимала у себя барона Будберга. Поговорив о том-о сём, он попросил:

– Вы умная женщина, Ваше Сиятельство. Предупредите вашего супруга: пусть он не лезет в эти дела.

– В какие дела?
– Дотти посмотрела на барона Андреаса прищуренными зелёными глазами.

– Зачем ему становиться королём?
– прямо проговорил её собеседник.
– Откуда он, всегда благоразумный мальчик, взял эту идею? Впрочем, я догадываюсь. Граф Пален - он же был с ним дружен, так?

Доротея кивнула.

– Опасная дружба, - заметил барон, отпивая чай.

– Надо думать, - усмехнулась молодая женщина.
– Особенно в свете событий пятилетней давности.

Она вдруг вспомнила эти мартовские дни. Кристоф удалялся с Паленом в кабинет, и они о чём-то говорили. О чём? Она спрашивала у мужа, он отвечал, "Ах, Дорхен, это неинтересно - военные дела, всякое скучное...". Она и верила ему. Сейчас графиня не мытьем, так катаньем втёрлась бы в разговоры этих двоих.

– Не только, - возразил тем временем Будберг.
– Вы помните, как у нас в Риге звали Палена? Ах, да, вы, верно, были слишком малы...

– Как же?
– полюбопытствововала Доротея.

– Der Schwartze Peter. Как в картах. Знаете, есть такая игра...
– начал Андреас.

– Да. Проигравший остаётся с пиковым валетом в руках, - Дотти начала догадываться, куда клонит канцлер.
– И откуда вы знаете, что моему супругу предлагают корону?

– Меня называют простаком, - улыбнулся Будберг.
– Но я помню, как Пален носился с идеей Ливонского королевства. Так думаю, он затевал заговор, чтобы либо самому сесть в Риге, либо посадить там кое-кого из своих доверенных лиц.

– И мой муж был таким доверенным лицом...
– продолжила мысль графиня.
– Но почему же всё закончилось для Палена так, как закончилось? А Беннигсен, например, командует армией.

– Чёрный Петер хотел слишком многого, Ваше Сиятельство, - пояснил барон.
– В какой-то момент он, попросту говоря, зарвался. Государь это заметил. После заговора ему следовало бы убежать в Ригу, затаиться. Но он не стал этого делать. Провалил все благие начинания.

– Они были провальными с самого начала, - твёрдо заявила графиня, расстегнув витой браслет на левом запястье.
– Убивать ради королевства...

"А она совсем не дура", - подметил барон Андреас, рассматривая эту худощавую молодую женщину в сине-зелёном клетчатом платье из шерстяной материи, с яркими волосами и глазами.

– Как в игре про Schwartze Peter'а, он остался с клеймом убийцы своего сюзерена, - добавила она.
– И вы знаете, Кристофа он тоже хотел вовлечь в свой заговор. Но, к счастью, мой супруг только-только выздоровел после жуткой горячки и не мог даже из дому выйти...

– А если был бы здоров - согласился?
– испытующе поглядел на неё Будберг.

Доротея вспомнила ночь на 12-е марта, как Кристоф заряжал и разряжал пистолет, как во тьме спальни, лежа под тяжелым пологом кровати, он говорил, что готов убить себя... Даже если Пален говорил с ним о королевстве Ливонском ещё тогда, то, как видно, на Бонси это не имело влияния.

Графиня тихо ответила то, что Будберг сам уже знал:

– Я...я не знаю. Он хотел застрелиться. Чтобы не изменять государю. И не предавать тех, кто был против. Он же сам впал в немилость. Государь думал, что он не болел, а только притворялся больным.