Чтение онлайн

И видит вскоре, как из полумрака хижины на порог вываливает, сдержанно лязгая и позванивая обостренными гранями стали, это странное незнакомое существо - голубовато-серые бронированные пластины в разводах чернения, тускло серебрящийся кольчужный подол до колен, русые волосы выпущены из-под шлема поверх чешуйчатого брашна... Впервые в жизни Данила увидел русского богатыря в боевом убранстве - не жалкого лесного вора, не циничного профессионала-дружинника, а именно богатыря - страшную и одинокую машину славянской геополитической защиты. И Данила - не сразу, медленно привыкая, узнал его. В памяти замелькали забытые картинки из детских учебников, эти дешевые пародии на былинный образ: да, ярко-алый стяжок-яловец наверху шлема - он даже не шелохнется на ветру! Да, тяжелый округлый щит с размашистым крестом по червонному полю: он так велик, что не пролезает в дверь и выходит наружу лишь с массивным куском треснувшего косяка... Четырехконечный крест словно сплетается из перевитых белых лилий с троичными чашечками лепестков...

От внезапного свиста Данила вмиг оглох и даже ослеп: этот свист почти рев - вдребезги разнес привычные лесные шумы, разом всколыхнул в небо тучу перепуганных птиц! Медведь рядом медленно осел в траву, мотая головой, а Данька услышал, как откуда-то из глубины леса донесся ответный рев горячий конский храп, радостное ржание соскучившегося зверя! Когда жеребец вылетел из чащи на поляну, Данька отвел глаза - показалось, они заболели от жаркого плеска солнечных бликов по шелковым вороным бокам. С лету развернув тяжелый круп, вороное чудовище задело угол бревенчатой избушки - и домик мгновенно завалился набок, сползая соломенной крышей набекрень .

– Данила! Медведя оставляю тебе в услужение - корми его да воспитывай!
– Широкая конская грудь мягко двинула Даньку в плечо, бронированный всадник склонился откуда-то сверху, с башенной высоты боевого седла, и вновь загремело из-под стального шлема с низким налобником: Колокиру за меня поклонись. Когда он явится - ты и сам угадаешь, что сказать. А меня не забывай, помни - в человечьем сердце и далекое близко...

Снова счастливо взревел жеребец, перед глазами цветной полосой мелькнула расшитая сбруя в серебристых пластинках, закованная в сталь подошва в тяжком шишковатом стремени, какие-то белые ленты в конском хвосте... Копытный грохот оглушил Даньку - он еще долго стоял в облаке оседающей пыли, сжимая в ладони что-то маленькое и теплое, оставшееся на память от Михайлы Потыка. Данила чувствовал: это "что-то" - вещь непростая. В самый последний миг брат молча протянул Даньке крошечный предмет, мягко просветлевший на дне железной рукавицы.

Данила не спеша разжал пальцы. Расправил в руках узкую матерчатую ленту, свернутую в клубок. Похоже на детский поясок: по светлой ткани плотной тесемки струилась вышивка - какие-то мифические животные. Пляшущие головастики с женскими грудями.

XVI

Клали они заповедь великую:

Коли один из них наперед умрет,

То и другому идти во матушку сыру-землю

Со тоим со телом-то со мертвыим...

Сказание о богатыре Михайле Потъке

Наверное, он уже несколько часов стоял у покосившегося окошка, глядя, как в озерную воду медленно опускаются розовеющие сумерки. Тонкие кустики верболиза над обрывом перестали трепетать и замерли в малиновом стекле заката - в меркнущей лесной тиши разом загудел комар, волнами поднялся из травы - черными суетливыми точками замелькал на фоне затекающего за горизонт солнца. Данила глядел прямо на падающее светило - он боялся смотреть куда-либо в сторону. Потому что слева, вдали, над розовым зеркалом озера, вертикально в небо ползли тонкие струйки дыма - там был рыбацкий починок и холодная комната с пятью трупами. А справа... нет, тоже больно видеть. Справа - совсем близко, под согнувшейся березой сидела заплаканная Бустя, утешая сонного и отупевшего от горя медведя: в траве рядом с черным силуэтом зверя мутно светлела ее головка с туго заплетенной косицей.

Данила отошел от окна и сел на прохладные доски банных полатей, покосился на узкий стол - на свежей скатерти сахарной коркой подсыхал разлитый мед - всего несколько часов назад они пили с братом за встречку... а сейчас Михайло, должно быть, серебряной грудой металла летит сквозь лес, проницая чересполосицу древесных теней - с холодной ношей на руках. Везет тело своей жены-иноземки за большую Влагу, за горы Малой Челюсти в тороканский город Калин. Через три дня он ляжет с ней в общую супружескую могилу в заговоренной черте ханского некрополя. Крещеный славянин - в чужую азиатскую землю, в тень монгольских идолов, на алтарь которых ради несчастного брака он вынужден теперь принести свою душу...

Данила горько задумался, машинально разматывая в пальцах вышитую тесемку с головастиками, драгоценный подарок Михайлы Потыка. Очень похоже на какой-то особый знак, на значимую примету - по длине как раз хватает, чтобы завязать ремешок на шее... или нет: на голове поверх волос, как хипповскую фенечку. Может быть, именно по этому знаку Колокир должен распознать в незнакомце связного посланника от крещеных славян? Данька приложил полоску ткани ко лбу, обернул вокруг головы и завязал концы на затылке. Даже удобно - в глаза не лезут волосы... Кстати, здесь они отрастают чуть не вдесятеро быстрее прежнего: русая челка закрывает уже пол-лица! Данила захотел улыбнуться, но вдруг раздумал - словно сонной рукой коснулось спины нехорошее предчувствие. Показалось: за ним сейчас наблюдают.

Так и есть: через мгновение снаружи под окном что-то слабо пискнуло, глухо бухнуло о стену - недоброе рычание медведя, сдавленный стон и треск раздираемой ткани! Тут же на порог влетела перепуганная Бустя, позабыв вытереть все еще красные от слез глаза:

– Дядько Данила, Потап опять гостя дерет! Через миг Данька уже был снаружи - с лету влепив медведю веского пинка в дрожащий от раздражения зад, принялся отдирать зверя от обмякшего грязного путника, уже запрокинувшего набок серое лицо с заведенными глазами.

– Потап, забыть твою мать! Фу! Оставь гостя, хрен берложный!
– заорал Данила, подхватывая на руки легкое тощее тело в изорванной сермяжке. Мужик безоружный, в гости пришел, устал с дороги - а ты когтями машешь!

– Потапушка не привечает, когда подглядывают!
– вступилась за медведя Бустя, глянув острым глазком - вспомнила, коза, как сам Данька подсматривал за ней в баньке.

– Поговори мне!
– сдавленно прикрикнул Данька, протискиваясь в дверь с раскисшей ношей на руках.
– Давай лучше гостя спасать, а то похолодел уже... Нацеди-ка нам остатки меда в чарку. Лечить будем путника - по Михайлиному методу.

Он осторожно положил бесчувственного гостя на скамью и отступил на шаг, разглядывая тощее тело в обрывках нечистой рубахи. Бустя подошла сбоку - и охнула, вцепилась Даньке в рукав. Было на что посмотреть: маленькое лицо незнакомца, едва различимое под ворохом поседевших от грязи волос, сплошь изрыто бурой ржавчиной проказы, прыщами и гнойными шрамами... Даже худая шея в кривом вороте пыльного балахона, торчащие из рукавов запястья покрыты желтоватой болезненной коростой.

– Ах... прокаженный!
– простонала Бустя.
– Это мохлютский охотник, с болота к нам забрел! Беда теперь, Данилушка... недобро было его руками касаться...

– Возможно, что с болота, - сказал Данила, разглядывая узкие ладони путника с тонкими пальцами... А ступни ног маленькие, почти детские; пятки под слоем грязи гладкие и нежные, без мозолей.
– Может быть, прокаженный. А скорее всего - просто греческий актер. Ну-ка, Бустенька, растопи нам баньку да согрей воды! Попарим гостя, как брат Михайло завещал! Плечо, к счастью, цело - авось заживет...

Вскоре столь симпатичная Даньке печурка в углу ожила и загудела, пожирая аккуратные березовые дрова - снова сухо затрещали от жара половицы, забурлил разведенный квас в трехведерной шайке... Бустя, брезгливо уцепившись ногтями за подол рваной рубахи бессознательного гостя, потянула вверх, стягивая рваный балахон - и вдруг подскочила в воздух, как ужаленная: кратко взвизгнула и спрыгнула с лавки к стене. Данька уронил кочергу, обернулся - и замер. Под рубахой тело путника было совсем другим - розовым и чистым, как у младенца - лишь три-четыре родинки повыше пупка да легкая россыпь кремовых веснушек на белоснежных девичьих грудях с ярко-алыми бугорками сосков.

– Нет... я ошибся. Это не греческий актер, - пробормотал Данька. Опустил в теплый квас чистое полотенце и приблизился к девушке, осторожно провел мочалкой по уродливой изъязвленной щеке. Из-под многослойного налета грязи и краски просветлела полоска ослепительно-белой кожи - чуть голубоватой от обморочной тени на лице.

– Ой-ой, дядька Данилушка! Это ж лазутчица переодетая!
– жарко зашептала в ухо встревоженная Бустя.
– Мне дядька Потык про таких сказывал.

"Еще одна баба, - с тоской подумал Данька.
– Опять неприятности". Он повторно провел мокрой тряпкой по измазанному личику лазутчицы - случайно зацепил засаленные черные патлы, и грязный парик легко съехал набекрень! Из-под накладной шевелюры словно оранжевым золотом ударило в глаза - как стянутая пружина развился пучок скрученных рыжевато-ржаных волос... "Снова баба, да покрасивей прежних. Как я устал..."