Чтение онлайн

– Значит, от меня и пользы никакой?!
– Данила вздрогнул: обозленная Бустя с силой дернула за запястье.
– Да я... что хошь сделаю - все, что попросишь! И готовить буду, и стирать, и лечить, и медведей кормить! Ужо от меня поболе пользы будет, чем от рыжей твоей белки сумасшедшей!
– Она вдруг смолкла, выпустила Данькину руку и добавила тихо: - Не любишь ты меня совсем. Ни чуточки...

– У тебя родители в починке! Тебе к мамке надо!
– рассердился Данька.

– Не прогоняй: все равно не уйду, - спокойно и тихо сказала Бустя. Из дому сбегу. Сама без вас пойду дядьку Потыка выручать.

– Нам без Бустеньки. никак нельзя, - встрял Посух.
– Кто ж, окромя Бусти, телегой управит? Вы с Рутою верхами, а мы с медведями на телеге... Я-то дремать буду, а Бустеньке как раз поводья доверить можно...

Данька покосился вбок: из-за угла баньки и впрямь выглядывала запряженная телега, нагруженная каким-то дорожным скарбом!

– Господи, да у вас все подготовлено!
– Даньке оставалось лишь развести руками.
– А лошадь-то откуда, деда Посух?

– Дык... ты ж мне ея и подарил. Сегодня утром.
– Старик спустился с крыльца и, заботливо оглядев окружение, мелко перекрестился: - Ну, коли все готово, - с Богом. Пора в путь-дорогу. По коням, братие!

Медведи бросились к телеге, по очереди задев плечами оцепеневшего Данилу. Бустя, гордо глянув на Даньку из-под ресниц, взобралась на почетное кучерское место - поправила косичку и выпрямилась, разбирая в руке поводья. Мимо прошел ухмыляющийся Посух, прижимая к груди снятый со стены образок... Данька вдруг ухватил старика за костлявое плечо, быстро заглянул в хитрые глазки:

– Дед, а дед... откуда ты знаешь, что Стати уже у меня? Посух пожал плечами.

– А чего тут знать? Бустя час назад прибежала, говорит: какой-то волк вокруг баньки бегает... Ну, я и смекнул, что это Колокир.

– А откуда знал, что именно Колокир? А, скажем, не Вретень?

– Оттуда и знал. Этого Вредня-оборотеня мы с Колокиром еще три дни назад скрутили - шкуру спустили да в болото бросили, когда он ночью мимо пасеки моей пробегал. Видно, Свищ его посылал Михайлу по лесу разыскивать. Страшный такой был, злой - да только от крестного-то знамения весь ослабел, стал сам себя зубами грызть. А Колокир тогда у меня в гостях сидел, мед пил. Вышел, посмотрел на ентого оборотеня - и говорит: вот, мол, подходящая шкура... Переоделся, ровно скоморох, - да вместо настоящего Вредня сам в починок побег. "Почто, говорит, мне Михайлу разыскивать, когда Свищ со Скарашем для меня его сами найдут". Такие дела.

– Гей, скоро вы там?!
– закричала с телеги Бустя. Посух встрепенулся, побежал - вскарабкавшись по колесу, тяжело залез на сено и залег там, среди медведей. Данька взгромоздился на Волчика, медленно пустил его позади возка. Когда, выехав на тропинку, процессия поравнялась с медным мерином Руты, рыжая сестрица, казалось, ничуть не удивилась - кратко расхохоталась, подлетела на коне к телеге - знакомиться с медведями. Через минуту она уже, свесившись в седле, трепала разомлевшего Потапа за ухом, хихикала и весело бранилась с Посухом. Еще через полчаса вся компания затянула какую-то общеизвестную и, видимо, популярную в этих краях дорожную песню достаточно заунывную для того, чтобы могли подпевать медведи.

"Просто цирк какой-то. Передвижной балаганчик", - подумал Данька, отпуская поводья.

XIX

– Кто здесь и почто пришел?
– Плоское лицо рябой хозяйки постоялого двора, просунувшись в приоткрытую дверь, изобразило при виде столь разношерстной компании скорее усталое раздражение, нежели испуг.

– Бродячие скоморохи мы, - вежливо поклонился Данька.
– Ищем ночлега.

– Ступайте с миром прочь!
– Дверь сухо захлопнулась. Тогда постучал Потап. Его вовремя остановили - когда дверь вместе с косяком с хрустом просела в глубину проема на добрых полвершка. Старуха снова высунула в щель скуластое лицо - на этот раз побледневшее от испуга:

– Ступайте себе! Нынче гостей не берем на постой...

– Завтра мы дадим представление на рыночной площади и хорошо заплатим тебе за кров, - быстро сказал Данила, просовывая носок сапога между дверью и рассохшимся косяком.

– Ничего не надобно!
– Хозяйка болезненно наморщила лоб.
– У нас на дворе огневица... Дочка моя больная лежит - уходите прочь поздорову!

– Пусти нас, я вылечу твою дочь, - вдруг донесся скрипучий голос из-за широкой Данькиной спины. Дедушка Посух мелко поклонился, качнув в полумраке блестящей лысиной: - Я сам лекарь, знаю от огневицы отворотное зелье. Платы никакой мне не надобно - только дозволь повечерять да заночевать.

Дверь немедля открылась - бесстрастно оглядев медведей, один за другим перешагнувших порог и стеснительно замявшихся в сенях, старуха махнула рукой в глубь терема:

– Сегодня мест много: никто, окромя вас, не ночует. Гости огневицы боятся!

"Очень хорошо, - подумал Данька, поднимаясь по мостам в тесную опочивальную клеть без окон. Присел на жесткий сундук, застеленный шерстяным одеялом, и умильно покосился на лучинку в углу.
– Господи, неужели можно прямо сейчас лечь - и уснуть до утра? Никого не резать ножами, не соблазнять и не обманывать, не ползать на брюхе по лесу и не разыскивать стати!" Только теперь он ощутил, что устал в дороге - добрых три часа провел без сна в седле, сопровождая телегу с дремлющими подопечными. Поэтому, когда на исходе третьего часа на горизонте, в размахе широкого речного берега показался наконец незнакомый и крупный посад с сотнями огоньков за оборонительным рвом, с шумными гуляньями у околиц, Данька решил: нужен ночлег. Город стоял на берегу большой реки - Влаги, как пояснила Рута. Завтра они продадут лошадей и купят лодку - по течению через два дня можно доплыть до тороканского города Калина... "Но это завтра, а сейчас сон, - мысленно порадовался Данька, стягивая через голову надоевшую кольчугу.
– Вот где счастье: просто уснуть одному. Без бабы. Очень, очень хорошо".

– Чур, я сплю с дядькой Данилой!
– В комнату влетела Бустя и с лету завалилась на край сундука, поспешно расстегивая на груди пуговки нового, подаренного Посухом сарафана.
– Милый братец, я буду охранять тебя всю ночь! Я не буду спать ни капельки! Хочешь, постелю себе рядом на полу? Или сяду в изголовье и расчешу тебе волосы во сне?
– Стройная фигурка Руты тут же возникла на пороге опочивальни - молочно-белое личико отмыто от болотного камуфляжа, пламенные волосы мягкими волнами распущены по плечам, серые глаза и острые зубки весело поблескивают в улыбке - а тесная ночная сорочка едва доходит до колен, едва удерживает в расшитом вороте высокую грудь: горячие точки сосков с невинной откровенностью торчат и просвечивают сквозь ткань!

– Потап!!!
– Данька заревел и с выпученными глазами бросился вон из спальни, кубарем скатился по лестнице в нижний этаж терема.
– Потапушка, ступай наверх ночевать с девками! Запри изнутри дверь и не выпускай - это приказ!

Потап проворно бросился исполнять указание. В изнеможении, Данила повалился на лавку рядом с дедушкой Посухом - но тут же подскочил, как ужаленный: на широкой скамье у самой стены, сонно разметавшись в облаке собственных волос, лежала совершенно незнакомая и совершено обнаженная девушка! Закинув голову и обводя бледным языком пересохшие губы, она часто и шумно дышала, изредка постанывая - а старый плешивый Посух, присев рядышком на край ложа, занимался тем, что тискал в морщинистых пальцах ее крупную грудь, матово блестевшую от пота!

Данила не сразу смог выдохнуть спершийся в груди воздух. Зато почувствовал, что волосы на голове тихо приподнимаются, а щеки начинают зудеть от жара. "Так сходят с ума", - осознал он, тихо и все ниже оползая спиной по стене.

– Добрый медок, калиновый! От простуды и белокровия, от огневицы да трясовицы первое средство!
– пояснило улыбающееся лицо Посуха. Дедушка еще раз обмакнул пальцы щепоткою в небольшой глиняный горшочек и принялся втирать снадобье в горячую, трепещущую в лихорадке грудь хозяйской дочери. Ее рябая мать - Данила только теперь заметил замершую фигуру старухи у окна напротив - наблюдала за происходящим с видимым одобрением: видимо, успела прикинуть в уме, сколько мер драгоценного калинового меда заезжий плешивый лекарь уже потратил на ее несчастную дочь. "Век, и век, и лев камбек... Воды мне, мертвой воды!" - простонала в бреду больная и, глубоко вздохнув, затихла.