Чтение онлайн

– Ну вот и славненько!
– Дед Посух вытер руки рушником и тщательно завязал им горлышко медового горшочка. Добавил с улыбкой, обернув седобородое лицо к старой хозяйке: - Теперича доченька ваша уснет, а наутречко скочит с лавочки здоровее прежнего. Так и запрыгает по горнице, песенки запоет! А нам теперь... почивати пора. Доброй ночи, славная хозяюшка...

Старуха нервно поклонилась, пробормотала что-то неразборчивое во славу Мокоши и исчезла, плотно притворив за собой дверь.

– Значит, ты ее сейчас... лечил?
– спросил Данила после некоторой паузы и вытер лоб рукавом рубахи.

– Э нет... какое же это лечение? Так, видимость одна, обман! Народ у нас пока еще дикий, окромя снадобий целебных, ни во что и верить не желают... А настоящее-то лечение только сейчас начинается.
– Он мельком оглянулся на дверь и достал из-за пазухи знакомый Даньке образок. Размотал мягкие тряпицы, поставил у изголовья спящей девушки и - затих, опустив бородатый подбородок на грудь.

– Остави, изыди, згинь... Заступи, помилуй, сохрани...
– различил Данила обрывки невнятного бормотания. Он хотел спросить еще о чем-то, но понял: дед Посух теперь занят. Тихо поднялся и, мягко ступая босиком по половицам, вышел вон на лестницы. Сверху, из-за запертой двери опочивальни, сквозь густой храп Потапушки донеслось звонкое чириканье детских голосов Бустя и Рута хихикали о чем-то девичьем. Данька ударил плечом входную дверь - зевая и пошатываясь на ходу, пересек неопрятный темный дворик, добрел до торчащей под забором телеги. Залез на кучу сена, подминая под голову какое-то дорожное барахло, теплое и шерстяное. Уже засыпая - по ряду вторичных признаков - понял, что спит головой на мягком и обширном брюхе развалившегося здесь же дядьки Сильвестра, который также предпочел почивать на свежем воздухе.

"Эка невидаль... я вон с медведем завсегда сплю... от него жар ровно от печки, и мохнат изрядно... самое первое дело с медведем", - отдаленным эхом прозвучала в отяжелевшей голове старая Михайлина шутка, и Данила заснул. Снилось ему разное - и сквозь дремоту в нежную ткань сновидений то и дело грубым контрапунктом вторгался низкий рокочущий звук у самого уха - у дядьки Сильвестра урчало в животе.

XX

За окнами чьи-то шаги - надо зажечь свечу.

Может быть, это враги? Полно, я не шучу...

Надо пойти за дверь - проверить свои посты:

Может быть, это зверь. А может быть, это ты.

"Чиж и СВ?"

После серии гулких ударов ворота растворились, и на двор вошли, разгребая коленями стелившийся по земле утренний туман, два незнакомых воина в гремевших жестью доспехах. Они громко смеялись, перекликались на незнакомом мягкозвучном наречии и вели в поводу огромных лошадей - тоже облаченных в панцири, в игольчатые нагрудники и пышные перья. Доспехи, и голоса, и перья - все это уже не снилось Даниле. Отнюдь нет - он тихо лежал на боку, утопая в мохнатой медвежьей туше, и широко раскрытыми глазами наблюдал за происходящим.

Кое-что в незнакомых дружинниках даже понравилось Даньке: в частности, музыкальная южная речь, похожая на смех морской волны, - а также хитроумные изображения на овальных щитах: равносторонние четырехугольные кресты, затейливо перевитые растительным узором, в глубинных изгибах которого неожиданно сквозили спрятавшиеся львы. Однако... гораздо более не понравилось Даньке другое обстоятельство: оба иноземца были совершенно и безрассудно пьяны - держались на ногах порой лишь потому, что опирались на своих лошадей. Один из них нес под мышкой собственный шлем, в котором плескались остатки темного вина, вслед за другим волочились по земле на ослабевшей перевязи пустые ножны - бросив коней у распахнутых ворот, незнакомцы с радостными воплями устремились к крыльцу. Штурмовать его удалось далеко не сразу - по счастью, перепуганная рябая хозяйка выбежала на порог, охнула и уронила свечку - мигом все сообразила и поспешила навстречу вынужденным постояльцам. Данька прислушался - кажется, у соседей тоже горланили и шумели иноземцы. "Уж не оккупанты ли?" - мелькнула глупая мысль. Окончательно проснувшись, Данька спрыгнул с телеги и пробежал, пригибаясь в тумане к коновязи - похлопал Волчика по загривку, нащупал у седла рукоять боевого цепа... нет, не годится - в комнатах не развернешься. Подскочил к рыжему мерину Руты, выдернул из седельных ножен нагой и холодный меч - длинный с закругленным концом клинок молочно затуманился в первых лучах рассвета.

Должно быть, он слишком долго провозился подле лошадей - успел сделать всего несколько шагов, приближаясь к терему, когда внутри - истошно и жутко завизжала женщина! Данила замер всего на осколок мига: гулкий взрыв мужеского хохота донесся из дому, и сразу вослед - опять пронзительный крик, унизительно животный и краткий - будто прерванный ударом потной рукавицы! "Кто? Бустя?!" - Данька задохнулся, прыгнул на крыльцо - коряво, по-обезьяньи взлетел по крутым ступеням...

– И-и-и-иии!!! И-и-и-ииии!!!
– Что-то визжащее и жесткое темным комком вылетело из дверей ему навстречу, оглушило свистом, локтями ударилось в грудь и отскочило - отпихнув воющую старуху, Данька вырвал входную дверь на себя и, на лету косым всплеском стали выскваживая наперед длинный клинок, напролом ударился в полутемные сени.

– И-и-и-иии! Ай-ай-ай, горюшко, люди добрыя-а! Ай ведь замучат деточку!!!
– заверещала за спиной рябая хозяйка, но в краткий перерыв визга Данька услышал - рядом, в соседней комнате угрожающе заурчал медведь и тут же скользко звякнуло сталью о сталь! Вылетев из-за угла, Данька круто развернул отяжелевшее в затяжном прыжке тело, с размаху врезался в дверь и, вышибая плечом обломки, влетел в комнату: сразу увидел: слева - бурая туша Потапа на лестнице, справа - белесым пятном мечется полусонный Посух... А впереди - на широкой лавке, захлебываясь в стальных объятиях и судорожно суча коленками, под тяжестью пьяного и уже разъяренного иноземца - раздавленным красноватым пятном возится еще теплое ото сна тело больной хозяйской дочки...

Данька увидел только, что зубами девушка вцепилась и кусает скользкий край железной рукавицы, сдавившей ее посеревшее лицо с огромными от ужаса глазами. А потом - как-то сразу и отчетливо - он увидел, как шея пониже кудрявого затылка иноземца-насильника потемнела и за шиворот плеснуло красным... Данька вспомнил про свой меч и посмотрел туда, куда уходил после правильно отработанного удара закругленный конец лезвия - это лезвие тоже было в красных разводах, словно в узоре из мелких переливчатых струек. Данила испугался, что, наверное, сразу убил этого незнакомого дружинника его подвижное тело в пластинчатой броне обмякло не сразу: наконец, насильник негромко захрипел и, прогнувшись в спине, упал животом на повлажневшую от крови и смертного пота постель. "Зачем, зачем насмерть", - ужаснулся Данька и тут же ощутил, как по щеке словно плеснуло кипятком - ух, это ж стрела!
– прогудела у виска, задев оперением! Обернувшись, Данила увидел второго иноземца позади себя, увидел арбалет в стальной рукавице - и бурое облако шерсти, грядущее наперерез новой стреле, уже готовой сорваться со спускового рычага. Данила даже успел занести свой меч для нового удара снизу - но слишком поздно: ловко увернувшись от удара медвежьей лапы, мигом протрезвевший иноземец прыгнул к двери: прогрохотав доспехами по лестнице, с кратким ругательством бросился прочь со двора.

XXI

Он идет последний круг.

Он по-прежнему мой друг.

Павел Кашин

Осада постоялого двора продолжалась уже более часа: заслышав вопли перепуганного беглеца, от соседних домов мгновенно набежало с полдюжины дружинников - как иноземных, так и славянских. Сразу после внезапной стычки с пьяными воинами Данька приказал срочно уходить, понимая, что с минуты на минуту пожалуют и другие вооруженные панциреносцы с крестами на щитах. Однако Посух наотрез отказался оставить истекающего кровью насильника сокрушенно покачивая лысой головой, склонился над телом и принялся втирать в рану целебный мед (признаться, Данила вздохнул с облегчением, узнав, что все-таки не убил пьяного парня: меч не достал до позвоночника, лишь рассек мышцы вверху спины и плашмя ударил по затылку... слава Богу!). Дядьку Сильвестра оказалось совсем не просто разбудить; косолапый Потап никак не мог успокоить свое чуткое ко всякой неправде сердце - метался, глухо рыча, из угла в угол. А Бустя, вместо того чтобы спешно собирать вещи в дорогу, бросилась утешать онемевшую и мокрую от страха хозяйскую дочку. Таким образом, когда первая стрела осаждающих разбила косящатое окошко в горнице, рядом с Данилой оказалась лишь облаченная в тонкую кольчугу Рута с небольшим арбалетом в руке. Арбалет, оброненный бежавшим иноземцем, был похож на игрушку - легкий, изящный и даже с самоцветными вкраплениями по костяной рукояти: Рута открыто любовалась трофеем.

– Четыре дружинника за забором да один у ворот! Еще трое приближаются от крепости по дороге!
– весело доложила она, блестя посиневшими от воинского задора глазами.
– Пусть только попробуют напасть - мы им покажем, правда?

Оправив подол тонкой кольчуги, она подскочила к подоконнику и принялась деловито раскладывать на нем какие-то тряпичные мешочки с мягкой пылью внутри.

– Это пыльца ржавого гриба - я украла совсем немножко у Белой Палицы. Застилает вражий глаз и отворачивает стрелы. Они не смогут стрелять, ха-ха!
– рассмеялась она и вдруг, зажмурившись, с размаху хлопнула первым мешочком об пол - тот с треском разорвался черно-зеленым облаком густого дыма, мгновенно распространившегося по комнате, - в носу защекотало от сладковатой болотной вони. Рута улыбнулась оторопевшему Даниле и подлетела к нему, протягивая что-то на розовой ладошке:

– Держи, это лепешка с дурманом. Съешь. Данька пожал плечами и откусил половину - в голове зазвенело, забулькало: он сморщился и дважды чихнул. Странное дело: глаза сразу заныли и начали слезиться от дневного света зато гнилой болотный дым, пухлыми клочьями расползавшийся по дому, стал как будто прозрачнее и совсем перестал беспокоить своим отвратительным запахом.

– У них уж точно нет при себе пирожка с дурманом! Ха-ха! А у нас есть, и целых четыре! Нам теперь никакой дым нипочем!
– смачно хрустя лепешкой, сказала Рута. Приблизила ладонь ко рту и разом слизала крошки маленьким алым языком.
– Побегу наверх дедушку Посуха угощу и остальных!