Чтение онлайн

"Не люблю кошек", - вздрогнул Данила и словно вынырнул обратно, к холодному окну. Упустил из ладони согретый стакан - на скользкую турецкую скатерть с дурацким узором. Вот и не нужно готовиться к экзамену - Каширин уже перестал быть студентом. Он вдумчиво сложил записку вчетверть и поместил в коробку с фотографиями, старыми письмами и негативами. Бумажку он сохранит как свидетельство. Того, что подлючая жизнь первая начала смертельную войну с Кашириным.

Он любил Стаса, но сегодня Стас был не прав. Напрасно он предупредил Каширина заранее: попросту украл у него из жизни этот вечер - сейчас бы листать учебники или просто сидеть, не подозревая, и пить "Балтику" на 4-м этаже. И только завтра поутру - скользкая рожа Галевича. И подпись ректора под приказом: "Отчислить за публичное проявление неофашистских взглядов и наглое нарушение порядка в здании факультета".

Он взял с подоконника пачку американских сигарет и, брезгливо смяв в руке, вышвырнул в глубокую высоту за окном. Каширин никогда в жизни не курил - это были сигареты следователя. Следователь приходил вчера около девяти тридцати и спрашивал, знает ли Каширин человека по имени Радай Темуров. Следователь был глупый и не заметил пары ошибок, которые Каширин допустил впопыхах. Когда офицер ушел, Каширин долго посмеивался в душе, радуясь, что легавый зверь слепил пустую стойку. Рано радовался: тяжелая лапка судьбы достала Каширина и прочно зацепила. Не понос, так золотуха - весело щурился дед. Не милиция, так Галевич.

Бережно, как золотой кирпич, Каширин достал с полки единственную стоящую книгу в своей небольшой коллекции. Начальная строка новой главы сверкнула перед глазами, как кружевной взлет тонкой металлической стружки: "Взобравшись в сени, Ставрогин очутился в совершенном мраке и начал искать рукой лестницу в мезонин; вдруг вверху открылась дверь и показался свет". Федор Михайлович нам поможет, сказал себе Каширин; только нужно пить его короткими глотками, как дедов самогон. Каширин стиснул томик в руке - он предчувствовал, что сегодня враг готовит ему генеральное сражение. Что-то зыбкое и неуверенное волнами гнилого песка подкатывало к сердцу, и Каширин постарался расслабить мышцы лица. Нельзя пустить это отравленное лезвие слишком глубоко в душу - возможно, кому-нибудь на этой земле еще понадобятся здоровые русские мужики.

Нет, он так и не сумел дочитать до конца страницы - в дверь поскребся ночной гость. Каширин впустил абсолютно пьяного гостя и даже разрешил ему прошастать грязными копытами к дивану - сейчас он почему-то рад был видеть Стеньку Тешилова. Пьяный Стенька тоже был своего рода драгоценностью: он, наверное, с большим трудом ударил бы человека по лицу, но зато умел говорить такое, что порой завораживало самого Каширина - хотя тот и не любил признаваться себе в подобных вещах. Эта Стенькина ворожба могла бы стать оружием помощнее тяжелых кулаков Каширина и его гранаты, украденной в свое время на армейском складе.

Возможно, Каширин мог бы даже полюбить волшебника Стеньку - но, к несчастью, Стенька был глуп. Он не понимал своей силы и не знал, что вокруг война. А ведь Каширин однажды вслух сказал ему про войну - это было вечером того самого дня, когда Галевич плевал кровью и протяжно визжал, скользя спиной по мраморным ступеням парадной лестницы факультета прикладной физики. Галевича увезла карета "скорой помощи", а они со Стенькой заперлись в пустой аудитории (продев ножку стула в дверные ручки) и уселись пить лимонную водку. После второй Каширин внезапно вслух сказал Стеньке про войну только Стенька не понял.

А сегодня все было наоборот: Стенька пьяным голосом говорил что-то безумно важное, а Каширин не понимал. То есть он сразу почуял в воздухе особый шорох секунд, ощутил пронзительную, колючую свежесть момента... как будто совсем рядом бьют из-под земли горячие электрические струи, и нужно только прислушаться... Каширин осторожно прислушался и как-то вдруг понял, что пьяный Стенька говорит о Серебряном Колоколе. Тут же почувствовал, как размякло и растаяло в груди зубристое лезвие нехорошей новости, как посветлела ночь за окном, и все ленивое тело Каширина словно разом оделось железным доспехом самоуверенности, тугая броня ловко обняла ребра... и жаркие блики легли по металлу! Каширин ощутил: в старом кресле сидит теперь большой и страшный человек - здоровый мужик, который наконец нашел тех, кому он нужен. Со сладким ужасом он распознал самого себя в этом железном желтоволосом мужике - но Данила не стал открывать глупому Стеньке своей радости, не показал даже края стальной кольчуги из-под старой заношенной олимпийки. По-прежнему грустно и сонно, и даже обреченно, Данила кивнул головой и произнес первые слова своей непростой роли:

– Я еду с вами.

II

Ничего, кроме старых обид.

"Зона Любэ"

16 июня, 10:00

Исторгнув из груди краткий стон, Данила проснулся и тихо шевельнулся во мраке: тело было сонно-неповоротливым, как в скафандре. Левая длань уперлась в землистую стену, испещренную червями-корневищами - пещера? тюрьма? Ладно не могила: сбоку хладной струйкой сочился свежий воздух. Тихо дивясь странной тяжести в членах, он с усилием подтянул к лицу десницу, дабы отереть рукавом пыльное жало... и ткнулся носом в льдистый металл. Рукав был железным - дробные колечки вдавились в кожу.

С грохотом опрокинулся на спину и хрипло расхохотался; никто не видел его лица, и он не следил за лицом. Он был счастлив. И почувствовал: кольчуга перестала тяготить, будто врезалась и впиталась в кожу - новая, восхитительная стальная шкура! Посвежевшее тело вдруг мягко разогнулось в прыжке - Данила очутился на ногах и замер, слушая темноту. Не глазами, а... как будто затылком почуял, что пещерица совсем не глубока - точно погреб в дедовом сарае. Он повел мордой в сторону: там приглушенно светлело рыжее пламенной пятнышко - лучился фитиль масляной плошки. Данила погрузил руку в темноту и нащупал рядом с плошкою гладкую деревянную ручку заготовленного факела: вонючая тряпка неохотно разбухла жирными змейками плазмы, и Данила сощурил очи, вглядываясь во мрак.

Нет, не тюрьма - скорее прекрасно обустроенное подполье вроде армейского бункера с вентиляцией: едкий дымок факела утягивает в жерло каменной трубы в стене... А совсем рядом - широкий и незыблемый деревянный сундук. На плоской крышке ящика поверх оплетенных железными скобами занозистых досок заблестело что-то узкое, как осколок зеркала - Данила подступил на шаг... пальцы с лету вцепились в рукоять меча! Властная, затаенная тяжесть оружия восхитительно улеглась в ладони... И тугая волна задорной радости тут же развернулась в душе: у-ух, как светло и отчетливо недолгий, но веский клинок надвое расчертил полумрак... как послушливо и понимающе забилась в его руках эта жесткая струя металла! Меч был совсем живой и будто выкован под Данилину руку.

Уже не в силах выпустить из пальцев рукоять, Данила присел перед окаменевшим сундуком на корточки. Небольшая щель замочной скважины вызывающе глянула в глаза. "Или клинком тебя поддеть?" - поинтересовался Данила, но тут же подумал, что запор врезан добротно, с любовью: без ключа не открыть. Он прислушался, словно ключик мог подавать ему какие-то знаки из укромного места, куда упрятал его прежний хозяин. Устроитель подземелья, судя по всему, человек неглупый. А куда неглупые люди прячут ключи? Данила хмыкнул: они носят их при себе. Там, в далеком 1993 году Каширин повесил на шею (на золотую цепочку вместе с нательным крестом) самый главный ключ от своей прежней, московской жизни - ключ от сейфа, где лежали документы, дедов пистолет и - до недавнего времени - краденая граната. Этот тяжелый, трехгранный ключ, болтавшийся на шее Каширина, смущал женщин - они не любили, когда холодный кус металла касался в темноте их нежной разогретой кожи... Но Каширин упорно носил железку на цепочке и давно привык к прохладному касанию.

Опомнившись, Данила вздрогнул и, уронив меч, полез рукою за пазуху: почудилось вдруг... да, так и есть! Это знакомое ощущение... ключ по-прежнему на месте! Нащупав под рубахой веский слиточек, он вытащил его наружу через узкий кольчужный ворот: ключ был совсем незнакомый, искривленный и черный. Данила сжал его в пальцах... и легко просунул зазубренную бороздку в замочную щель сундука.

Глухо брякнув, отвалилась неподъемная крышка, и Данила оторопел: в глаза плеснуло блеском оружия, доспехов, серебра! Он сгреб в ладонь узкие пластинки лунного металла, плоские льдинки драгоценных монет... даже головой тряхнул: ладно начинается новая жизнь. Добротный дорожный плащ, пара новеньких рубах, расшитых по ожерелью петухами да елочками, тяжелые долгополые кольчуги, даже полный сбор конской упряжи... У задней стенки огромного короба нащупал еще несколько скользких клинков, пучок молодых стрел и боевой топор на кривом топорище. Впопыхах разглядывая сокровища, он опрокинул глиняный горшок с монетами, и крупные капли серебра гремуче рассыпались, раскатились, утопая в складках одежды. Наугад ухватив светлую гривенку, Данила на секунду замер, ощущая в ладони чистенький гладкий слиток. Ни кошеля, ни карманов у него не было... он даже удивился тому, как легко и словно по привычке сунул серебряную пластинку в рот - она улеглась за щекой, приятно холодя зубы.