Чтение онлайн

Он присел в теплую траву и, гордо поглядывая в лицо резковатому ветру, достал из торбы медовую лепеху. Сладострастно вгрызся в сухаристую корочку, достал губами пахучую мякоть - и чуть сознание не потерял. Он забыл, что на свете бывает такой хлеб. Упал спиной в одуванчиковое море и, глядя снизу вверх на гигантские травяные стебли с неожиданно огромными муравьями, ползавшими перед самым носом, медлительно придавил языком к верхнему небу сочный, размокший ржаной мякиш - не... я теперь на все согласный... Пускай враги и всадницы с мечами - я готов. Только... снова, как в Москве, после хлеба с медом захотелось молока.

Данила замер и остался лежать в траве - потому что услышал чьи-то шумные шаги по траве: человек шел и бубнил под нос протяжную песню. Мужик и, кажется, русский: песня отзывалась чем-то призрачно-знакомым. Человек был шагах в полуста - судя по всему, тоже карабкался из лесистого оврага на гребень. Данила быстро перевернулся на живот, прикусил зубами неосторожного муравья, бежавшего по нижней губе, - и сквозь частокол одуванов принялся разглядывать мужика - первого живого человека, которого суждено было встретить на новой родине. Грязноватая рубаха до колен, короткие штаны и босые загорелые ноги - крестьянин? Любопытно, что человек тащил огромное бревно, волочившееся следом по густой траве и цеплявшее землю обрубками сучьев.

– Эй, мужик!
– весело окликнул его Данила, высунув морду из своего одуванчикового укрытия.
– Помощь нужна?!

Ему почему-то вдруг захотелось ухватиться за толстый конец бревна, почувствовать в ручищах его солидную тяжесть и упереться вместе с мужиком вниз по склону в долину... Но мужик не отвечал - хмуро покосившись на бронированного незнакомца в траве, отвернулся. Даже шага не замедлил только песню свою прервал. Данила вскочил и в три прыжка нагнал ускользавший по траве конец бревна, легко подхватил на плечо. Прижался щекой к крошистой коре - и заулыбался, как дурак. Непонятно отчего.

– Мужик, я те помогу.

И вдруг Данила заметил, что у мужика не было правой руки - холостой рукав рубахи завязан узлом. Вот почему он так медленно и неловко тащил свою ношу - впившись побелевшими пальцами шуйцы в толстый сучок. И рубаха на спине потемнела от пота - а ведь еще песню пытался напевать! Данила припал на одно колено и коротким рывком дернул на себя бревно - мужик выронил свой конец и удивленно заморгал, глядя, как чудаковатый парень в кольчуге взваливает неподъемную колоду себе на плечи - будто коромысло.

– Иди-иди - дорогу показывай!
– коротко выдохнул Данила, привыкая к тяжести на плечах. Бревно было не из легких - впрочем, сносное. Мужик тряхнул бородой, однако перечить не стал - пущай себе тащит, коли силушку девать некуда. Он прибавил шагу и заторопился вниз, часто поглядывая на Данилу. А Данила шел нескоро, удерживая лесину на горбу - бережно, словно спящую девушку. Казалось, теперь его всерьез беспокоила только одна мысль: с каждым шагом. все сильнее хотелось молока.

Чтобы не идти с пустыми руками, бородатый насобирал по пути какого-то хворосту и теперь поспешно семенил впереди Данилы, то и дело оглядываясь на странного детину, вышагивавшего вниз по склону с неподъемной ношей на плечах. Идти, по счастью, пришлось недолго - мужик жил не в самой деревне, а на отшибе, совсем близко к лесу. Здесь уже совсем сладостно запахло русским духом - копченой рыбой, птичьим насиженным теплом и козьим сыром. Осторожно, чтоб не задавить мелкую собачонку, с визгом метавшуюся под ногами, Данила ввалился вслед за мужиком в прореху в недостроенном плетне и, распугивая рыжих цыплят между грядок, прочавкал сапогами по унавоженной земле к шаткому сарайчику посреди двора. Молодецки крякнув, Данила низверг оземь свою ношу и, наслаждаясь внезапной легкостью в теле, потянулся. Теперь бы и пообедать не грех...

Не глядя на Данилу, однорукий мужик вместе со своим хворостом прошмыгнул в двери сарайчика - и исчез. Данила, разминая стонущие плечи, оглянулся: сарай был единственной постройкой на неухоженном дворе. Судя по всему, хозяин перебрался сюда сравнительно недавно. Даже колодца вырыть не успел, хмыкнул Данила, заметив поблизости гору развороченной земли и сваленные рядом бревна для сруба. Это как же они тут, бедняги, без воды - и до реки далеко, и до соседей в деревне...

– Эй, хозяин!
– Данила ткнул кулачищем в шаткую стену сарайчика, почувствовав себя позабытым.
– Ты где?

Дверь шалаша немедленно отворилась, как если бы однорукий стоял все это время притаившись на пороге. Теперь он высунул наружу серое лицо и сурово глянул на Данилу.

– Чего? Чего надобно?
– сердито и вместе с тем испуганно забормотал он.

Данила удивленно повел бровью:

– Да я ничего... Может, какая помощь нужна?
– Он был разочарован таким приемом: неужто и впрямь выглядит так ужасно в своем боевом доспехе?

– Не надобно ничто, ступай себе!
– поспешно сказал мужик, хороня сутулое тело за приоткрытой дверью.
– Ты мне незнамый, я тебе чужой гряди своей дорогой.

Дверца захлопнулась, но шагов не послышалось - однорукий по-прежнему стоял на пороге. Пугливый какой-то - Данила пожал плечом и, чтобы хоть как-то подсластить досадное чувство на душе, не спеша отвязал от пояса торбу и нащупал на дне восхитительную лепешку. Уселся железным задом на свежевыкорчеванный пень среди голых грядок, уткнулся носом в обгрызенную душистую краюху... у-у-у, любовь моя! Дай вопьюсь зубами... прикусил сбоку хрумкую корочку, нежно потянул и оторвал пухлый кусище ржаного тепла - о... поплыло в голове, заволокло все мысли тягучей медовой темью... Да где ж мое молоко, в конце-то концов?!
– Данила вскочил и с лету двинул кулаком в дверной косяк: а ну открывай, хрен бородатый!

Перекошенное от страха бородатое лицо вмиг высунулось наружу. Данила перестал колотить в стену и замер - спрятал краюху за спину и потупился.

– Слышь, мужик. Мне от тебя ничто не надо. Только... дал бы ты мне...
– Данила смутился на миг.
– Дай, что ли, молока. В смысле - испить.

Прозвучало все это довольно глупо - но почему-то произвело на однорукого хозяина самое благоприятное впечатление. Он сразу как-то расслабился, порозовел лицом и даже ухмыльнулся:

– Молока тебе? Ну, заходь...
– Мужик ногой распахнул дверь и отбросил в угол топор, зажатый, как выяснилось, в его единственной длани.
– Коли испить охота - так это что ж... это всегда можно.

Пригибаясь под притолоку и с трудом вовлекая крупное тело в дверной проем, Данила полез внутрь сарайчика. Здесь было темновато - чтобы не передавить пискучих котят, расползавшихся по земляному полу в сенях, он замялся на одной ноге, покачнулся и задел какие-то жестянки в углу: ворох хозяйского хлама гремуче рассыпался под лавки... Данила кинулся было собирать - но мужик подтолкнул его дальше, в тесную клетушку без окон: глаза защипало от густого, кислого духа навоза и прелой соломы: люди здесь жили под одним кровом со скотиной.

– Садись пока на скамею - в ногах правды нету!
– Мужик широким жестом смахнул с шаткой лавочки какие-то нечистые тряпки, мотки бечевы и сухие стружки. Данила осторожно присел, для страховки уперев локоть в стену. Хозяин кликнул жену - но тут же сам убежал в дальний угол дома, завешенный куском холстины, - там кто-то возился и покашливал.

– А я ужо думал: мало ли кто бродит... может, и хорош человек, а ну как разбитчик или вор какой? В наших краях незнакомцы разные бывают! весело ворчал однорукий, вернувшись к столу. Он принес деревянную бадейку с плеском на дне - протянул Даниле и, подавляя в сивой бороде ухмылку, стал смотреть, как тот, утопив длинный нос в чашке, жадными глотками глушит свежее молоко. "Ко-озье...", - радостно зазвенело и забулькало в голове Данилы, и он почувствовал, как пробудилось на давно забытые запахи, заегозило где-то в желудке недобитое, недодавленное детство... Кашляя от жадности, вытер влажные губы и откинулся спиной в стену - размяк на просевшей и затрещавшей скамье: