Чтение онлайн

Ты, ты, ты.

Пальцы Финна лениво рисуют круги на моем бедре, пока мы лежим лицом к лицу в темноте. Полоска лунного света, пробивающаяся через щель в шторах, холодно ложится на его лицо.

— Кажется, я никогда никого не любил так сильно, как тебя. — Он целует меня в лоб и вздыхает, прежде чем продолжить. — Ты можешь не отвечать мне тем же. Но я должен был это сказать.

Его искренность пронзает мне сердце. Мои собственные чувства слишком запутаны, чтобы распутать их, пока он здесь. Я чувствую груз времени на наших плечах, и нужные слова застревают у меня в горле. Вместо них вырывается:

— Ты всегда был так терпелив со мной.

— А разве не должен был? — Он хмурится, и я протягиваю руку, чтобы разгладить морщинку у него на лбу.

— Не уверена, что заслуживаю этого.

— Я хотел узнать тебя, Ава. Сколько бы времени это ни заняло. Месяцами, — его пальцы скользят от талии к плечу, рассылая по коже искры, — мне приходилось притворяться, что твой смех не заставляет меня бешено радоваться. Притворяться, что твое сияющее лицо во время ужасного караоке не лишает меня дара дыхания. Притворяться, что рядом с тобой я не чувствую себя так, будто стою рядом со взрывающейся звездой. Это удушало.

— Звучит болезненно, — глупо бормочу я. Сейчас, окутанная серебристым светом луны, я будто самозванка в чужой жизни — человек, который позволяет себе принимать поцелуи в лоб и сравнения со звездами.

— Прости, если я говорю слишком сильные вещи. Просто... — Его рука прикасается к моему лицу. — Я хотел, чтобы ты знала. Вот и все.

— Прости, что я худшая в мире на комплименты. — Я поворачиваюсь, чтобы поцеловать его ладонь. Хочу жить в этом чувстве. В этой возможности. — И мне очень жаль, что все сложилось не так, как мы, возможно, хотели.

— Мне тоже, — тихо говорит он. Потом прижимает губы к моему плечу, и его смех щекочет кожу. — Мы слишком много извиняемся. А за что ты не сожалеешь?

Я оставляю вопрос висеть между нами. Можно сказать так много, но даже мысль об этом давит на грудь.

— Я не сожалею, что солгала Джози, назвав тебя просто другом.

Он приподнимает мой подбородок, и наши губы встречаются. Интересно, знает ли он, сколько всего я держу в себе. Как сильно я хочу быть такой же открытой, как он заслуживает. Как больно сжимается сердце от осознания, что, возможно, этого никогда не случится.

Но сегодняшняя ночь — не про «никогда». Даже не про «завтра». Поэтому мы целуемся снова, глубже, переплетаясь, руки и губы скользят по коже, и у нас неторопливый, ленивый секс в нашем собственном пузыре, где время не движется, а люди не уходят.

Когда я просыпаюсь, на соседней подушке нет ни следа. Я щурюсь от света, пробивающегося через шторы, сонная, но отдохнувшая. Есть что-то извращенное в том, что это лучший сон с тех пор, как Макс сообщил мне свою новость.

Сажусь, чтобы найти телефон, и замечаю сложенную голубую футболку на комоде рядом с кричаще-зеленым горшком. Знаю, что не стоит, знаю, что надо облегчить себе жизнь, но я надеваю ее, наслаждаясь тем, как она пахнет Финном. Завтра я пойму, как выглядит Лондон без него. Сегодня позволю себе скучать.

На телефоне — чуть больше полудня, и среди обычных бессмысленных уведомлений два сообщения от Финна.

Финн: Прости, что не попрощался. Это звучало бы как конец.

Второе пришло двумя часами позже.

Финн: Обещаю, я вернусь.

Несмотря на стены, несмотря на защиту, Финн пробрался внутрь. Нашел уязвимые места и поселился там. Теперь оторванный кусок моего сердца — где-то высоко над Атлантикой, и я чувствую его, как фантомную боль, пока время и расстояние растягиваются между нами. Ни один камень не оставлен неперевернутым, но так многое осталось недосказанным.

Попробуй

Ава

Всё моё внимание в ближайшие недели занимает лечение Макса, а мысли о разбитом сердце и часовых поясах я стараюсь держать подальше. С понедельника по пятницу он живёт у меня, чтобы быть ближе к своей специализированной больнице в Лондоне, а в дни, когда у меня вечерняя смена, я сопровождаю его. По выходным он возвращается в наш семейный дом, и я не могу понять, боится ли он родительской опеки или втайне жаждет этого уюта.

После первой недели он устаёт и теряет аппетит, и я изо всех сил стараюсь поддержать его ностальгическими сериалами и плейлистом с эмо-музыкой 2006 года. Это не придаёт ему сил и не возвращает аппетит, но поддерживает его дух — а большего я и не могу просить.

Меня поражает, насколько всё иначе в этот раз. Под его совершенно оправданным страхом и усталостью скрывается раздражение. Раздражение тем, что эта болезнь снова к нему прицепилась, тем, что пришлось поставить свои планы на паузу, тем, что он притворяется, будто всё в порядке, лишь бы не видеть округлившиеся от жалости глаза и не слышать соболезнующие вздохи.

Но потихоньку мы снова начинаем шутить эти чёртовы шутки. Когда их слышат посторонние, их дискомфорт становится почти забавнее самой шутки.

— Как-то несправедливо, что тебе достаётся куча выходных, хотя тебе нравится твоя работа, — говорю я однажды утром, поднимаясь с ним по широким ступеням больницы. — Где мой месяц отдыха?

— Ты же знаешь статистику, — монотонно отвечает он. — Один из двоих, Кол. Твоя очередь не за горами.

Я фыркаю, и когда он бросает мне ту самую озорную ухмылку из нашего детства, во мне просыпается надежда. Надежда, что это в последний раз. Надежда, что нам больше не придётся спасаться этими ужасными шутками.

Те же страхи, что были в прошлый раз, пробираются в щели между мыслями, цепляясь за надежду, как паразиты. Но теперь я знаю, что ждать, и могу встретить их во всеоружии, не давая сбить себя с ног. Они всё ещё ранят, и мне всё ещё страшно, но боль уже не такая острая.

В день его последней радиотерапии я беру выходной, сопровождаю его в больницу, а потом иду в кофейню за напитками и пончиками, пока жду его. Следуя его желанию не распространяться о лечении, когда Дилан спрашивает, есть ли у меня планы на выходной, я лишь говорю, что провожу время с братом.