Чтение онлайн

Голос, полный такой ярости, что бетон вибрирует у меня под коленями:

— ОН ЗДЕСЬ.

Я резко выпрямляюсь и поднимаю пушку.

Позади меня рычит Джеймс.

Он здесь. Алый Палач здесь.

Я смотрю вверх, в темноту, где две точки угольного света горят, как умирающие солнца, и с абсолютной ясностью понимаю: мы не спасаем Серу от Алого Палача.

Мы только что расставили ловушку.

И Алый Палач возвращается в здание, которое больше не здание.

Это пасть.

И она очень, очень голодна.

ДЖЕЙМС

Мне для этого не нужны глаза.

Темнота — теперь карта под моей кожей, город холода и жара. Колонны ангара, более холодные жилы. Стол с инструментами, яркий, аккуратный прямоугольник металлического холода. Печать, рана в комнате. А в её сердце…

Моя Молитва. Свечение внутри более глубокой ночи. Слабое, айе, но не погасшее.

— Спокойно, парень, — шепчу я монстру, гудящему у меня под рёбрами. — Не будем портить ужин, сожрав повара.

Папочка взбирается к потолку и ждёт. Я двигаюсь так, как научили меня тени, моё тело превратилось в терпение. Эдди призраком скользит вдоль стены справа от меня, пистолет держит низко. Мы настоящая маленькая процессия, Церковь Святых Грешников, явившаяся забрать десятину.

Дверь ангара снова катится вверх.

Это он.

Алый Палач.

Вид его заставляет ярость внутри меня кипеть ещё жарче.

На нём рюкзак, в руке фонарик, маленькая тактическая штука, тугой белый конус прорезает мрак. Он входит, как человек, пришедший в свой кабинет, совершенно никуда не спеша. Проводит лучом по стульям, столу, инструментам, Печати, но не по ней. Проверяет свой театр, прежде чем полюбоваться своей звездой.

Луч режет ровно там, где я был. Я уже за его спиной, достаточно близко, чтобы почувствовать чистый запах, от которого раздражённо сводит зубы.

Он ещё не знает, что что-то не так.

Я мог бы его прикончить. Одно движение, один неправильный угол, и свет в его глазах погас бы, как дыхание на спичке.

Но теперь у меня в груди вырезан завет, и он гласит: Королева должна увидеть убийство.

А сейчас она не может, слишком близко к порогу смерти.

Так что я жду. Позволяю темноте рассказывать ему истории о том, кто на самом деле здесь всё контролирует… пока что. Позволяю холоду медленно, как прилив, ползти по полу, облизывая его ботинки.

А потом мне надоедает медленность, и я подбрасываю звук на три колонны дальше, скольжение моих теней по свободному камешку.

Он резко оборачивается. Плечи напрягаются, и чудище внутри него поднимает нос.

Он поворачивается обратно, и когда это происходит, я уже в двух метрах от него, весь зубы и огонь.

Он вздрагивает. Полнотелая судорога, проходящая от пяток до линии волос, и луч фонарика выхватывает моё лицо, мою ухмылку, мою исполосованную тенями кожу, мои глаза, горящие заёмной тьмой.

— Помнишь меня? — спрашиваю дружелюбно, как на причастии.

Его самообладание трескается, и я это вижу: перерасчёт, стремительный пересмотр каждого допущения, с которым он сюда вошёл. Он думал, я умер на газоне Серы. Думал, зверь истёк кровью.

Сюрприз!

Тени забирают его.

Они взлетают по его ногам, как голодные псы, и тащат на два шага вбок. Он давится собственным вдохом и тяжело спотыкается, роняя фонарик. Тот уезжает под стол, луч гаснет под пяткой, сделанной из ночи.

Ещё одна моя тень.

Я бросаюсь на него. Мы вместе врезаемся в бетон, но это мой пол, не его. Я приземляюсь мягко, а он ударяется жёстко, хотя рюкзак принимает на себя основную силу падения. Его голова цепляет ножку стула. Поднос со скальпелями подпрыгивает и звенит.

Он быстрее, чем я ожидал. Крючковатое лезвие оказывается у него в руке между одним вдохом и следующим. Он вслепую полосует там, где должно быть моё горло, если бы я был хорошим мальчиком и оставался там, где свет в ожидании меня увидеть.

Яне хороший мальчик. Никогда им не был.

Но щёку он мне всё равно задевает. Боль, как поцелуй, который мне нравится.

— Ох, вот оно, — бормочу я, и моя ухмылка кажется яркой, как богохульство.

Другой рукой он что-то бросает. В темноте оно похоже на маленькое серое яйцо, плотное, тяжёлое. Оно разбивается о мою грудь, и мир становится белым и неправильным.

Каждый волосок на руках встаёт дыбом. Пазухи взвывают. Мои тени кричат ещё громче.

Что за хуйня?

— Соль, — рычу я и отталкиваюсь от него.

Она жжёт нос без запаха, пыль, состоящая из одних острых граней. Она рассыпается по полу, как зима, смолотая в порошок, и мои тени кричат. Папочка издаёт звук, похожий на пар. Глаза слезятся, череп звенит.

Там, где соль касается меня, тьма прижимается к телу так плотно, будто может заползти обратно в кости и спрятаться. Не может.

Пыль касается костяшек, и чёрные повязки отшатываются, шипя. Боль волной проходит прямо к моему сердцу и сердцу Папочки. Монстр у меня под рёбрами рычит.

Я бросаюсь мимо соли, в более чистую темноту. Тени снова оседают, раненые, но целые. Ожоги стихают до глухой пульсации.

Соль. Выродок принёс соль, чтобы отбиваться от чудовищ. Простота этого царапает мне кожу.

Алый Палач поднимается, дыхание распиленное, глаза широко раскрытые и расчётливые. Спорю, во втором кармане у него ещё один маленький фокус. Ещё соляные яйца.

Какой же умный хуй.

Голос Эдди резко прорезает багрянец:

— Руки за голову! На землю! Живо!

Голова Алого Палача дёргается на звук, как дёргается добыча, когда лает новый волк.

Я оказываюсь на нём раньше следующего вдоха. Мой обёрнутый тенью кулак попадает ему точно в челюсть. Его лицо отлетает вбок, и я чувствую, как удар проходит через тёмные шины на костяшках и поднимается по руке, как гимн, спетый в тональности насилия.

Он снова возвращается с крючковатым скальпелем. Господи, этот мужик не сдаётся, и идёт по сухожилиям, пытается сделать руку, которой я его ударил, бесполезной. И попадает. Горячая линия раскрывается вдоль предплечья, кровь выступает тёмной на ещё более тёмных повязках.