Чтение онлайн

Я пробую город на вкус, пока иду. Каждая тень, через которую прохожу, даёт мне что-то, но этого недостаточно. Этого никогда недостаточно. Печать морила меня голодом так долго, что голод стал частью моей структуры, вплёлся во всё, что можно назвать моим существом. Я буду голоден, пока вселенная не схлопнется обратно во тьму, из которой пришла.

Но голодным я могу быть потом. Пировать могу потом.

Сейчас есть только нить. Только её сердцебиение. Только восток.

След ведёт мимо мясокомбината, мимо заброшенного элеватора24, который торчит на фоне предрассветного неба, как полый зуб. Мимо рядов пустых складов с разбитыми окнами.

А потом… там.

В стороне от остальных, почти за сотню метров потрескавшегося асфальта и мёртвых сорняков. Несколько ангаров, неприметных и без окон. Такие строения существуют, чтобы о них забывали, чтобы растворялись в визуальном шуме промышленного распада, пока взгляд скользит мимо, даже не отмечая их присутствия.

Умно. Алый Палач понимает маскировку так же, как я понимаю тьму.

Но я вижу. Вижу, потому что она внутри одного из них, и её сердцебиение зовёт меня сквозь бетон, сталь и грубую Печать, которую он вырезал с её именем внутри.

Я опускаюсь на здание, как ночь, пришедшая раньше времени.

Тени вокруг строения откликаются на меня мгновенно. Я сгущаю их, углубляю. Оранжевое свечение далёкого фонаря, едва добирающееся сюда, мерцает и гаснет. Тьма становитсямоей.

Температура обрушивается. Иней ползёт по бетонной площадке вокруг ангара, кристаллизуя влагу в воздухе в тонкую, сверкающую корку льда. Он взбегает по стенам из гофрированного металла, растрескивая краску, выбивая заклёпки, сталь стонет, сжимаясь. Навесной замок на двери погрузочной платформы покрывается инеем, механизм клинит, когда лёд расширяется внутри личинки.

Я мог бы разорвать здание на части.

Мысль приходит вместе с голодом, два переплетённых порыва. Я мог бы сорвать стены с фундамента, как кору с мёртвого дерева. Мог бы отогнуть крышу, как крышку консервной банки, и протянуть руку внутрь за тем, что принадлежит мне. Мог бы обрушить всю конструкцию внутрь, раздавить всё внутри тоннами стали и бетона, а потом просеять обломки в поисках её сердцебиения.

Но Сера внутри. Возможно, мужчина, который её забрал, тоже. И если я обрушу строение, обломки могут убить её раньше, чем я доберусь до неё. А если прорвусь сквозь стены всей силой того, чем я являюсь, освобождённый, не насытившийся, с яростью, сжатой больше века и наконец выпущенной наружу, ударная волна может навредить единственному существу в этом мире, которому я не причиню вреда.

Терпение.

Я научился ему в заточении. В долгие, медленные годы, пока давил на клетку, которая не поддавалась. В годы тишины, когда забыл собственное имя и мне не оставалось ничего, кроме как существовать в щелях между гниющими досками и слушать, как дом оседает вокруг меня, словно гроб, в который забивают крышку.

Тогда я ненавидел терпение. Это была не добродетель. Это был приговор.

Теперь это оружие.

Я просачиваюсь внутрь через тонкую трещину там, где дверь погрузочной платформы встречается с бетонной площадкой. Щель не шире ребра монеты, но меня не ограничивают ни ширина, ни масса, ни грубые рамки физической формы.

Я ползу сквозь зазоры в растворе там, где стены из шлакоблоков сходятся с металлическим каркасом. Через вентиляцию, через ржавые воздуховоды, которые больше не выдыхают спёртый воздух, через фильтры, забитые годами запустения.

Заполняю здание собой.

Каждая тень становится моей. Каждый тёмный угол, каждый сгусток мрака под металлическими стеллажами, каждое место, куда не достаёт красный свет аварийного выхода. Я тьма за опорными колоннами. Я холод, собирающийся в сливных решётках. Я тишина в этом мёртвом месте.

Я повсюду внутри этих стен, и я наблюдаю, и я терпелив.

Я нахожу её.

Она лежит на боку внутри Печати Растворения, с другим своим человеческим именем, начертанным в центре. Эта Печать куда меньше моей. Пропорции верны, но сделана она не так хорошо. Я чувствую трещины, которые она уже нашла, три слабые точки, где Алый Палач не уделил достаточно времени.

Моя великолепная девочка. Даже в клетке, даже голодная, даже истощённая, она — совершенство.

И она дышит, едва-едва, медленным, неглубоким ритмом тела, берегущего последние ресурсы. Губы потрескались. Кожа бледная под багровым светом аварийного выхода. Свежие порезы отмечают ключицу, а под рубашкой есть новые.

Он работал над ней, медленно снимая слои её кожи. Медленно выпуская из неё кровь.

А её ногти…

Её ногти накрашены красным.

Он накрасил ей ногти, пока она была слишком слаба, чтобы помешать ему.

Дешёвый, кричащий цвет наполняет меня яростью. Она приходит из того места, где я существовал до того, как у меня появилось имя, до того, как меня сжали в тень, дым и отрицательные пространства между вещами.

Это ярость самого Ада.

Но я оседаю в темноте и жду, потому что Алого Палача здесь нет. Ангар пуст, если не считать Серы. Он ушёл, но вернётся. Навязчивая сила, которая им движет, не из тех, что позволяют бросить работу посреди откровения.

И когда он снова войдёт через эту дверь, он ступит в здание, которое больше не здание.

Это я.

Каждая тень. Каждый угол. Каждый вдох холодного воздуха. Тьма, на которую он полагается ради уединения, ради укрытия, ради интимного театра своей работы, теперь принадлежитмне. Он этого не узнает, не почувствует разницы.

Я об этом позабочусь.

Но тьма вокруг него будет смотреть, слушать.

Я придвигаю своё сознание ближе к Сере, не касаясь Печати. Я не стану рисковать отдачей, не когда она внутри, но зависаю достаточно близко, чтобы, если она всплывёт из того неглубокого беспамятства, куда провалилась, она могла почувствовать меня. Могла ощутить, как холод становится глубже градус за градусом. Могла почувствовать, как тьма сгущается вокруг неё, словно одеяло, сотканное из самой ночи.

Я здесь. Если Алый Палач вернётся, я не буду милосерден.

Её сердцебиение продолжает пульсировать.

Джеймс идёт. Я чувствую его новую связь, как вторую нить, более грубую, чем связь с Серой, более деловую: солдат с командиром, кулак с рукой, которая его бросает, но она крепкая и всё ближе. Его холодно-быстрый пульс несётся на восток вместе с Эдди.

Я обвиваю себя вокруг здания.

И жду.

ЭДДИ

Я веду машину как человек, которому больше нечего терять.

Стрелка спидометра держится на ста шестидесяти на жилых улицах, на ста восьмидесяти, когда мы вылетаем в промышленный коридор, и я уже включил полицейские мигалки на своей машине без опознавательных знаков. Руль скользкий под ладонями. Челюсть ноет от того, как сильно я её сжимаю.

Рядом со мной Джеймс сидит, подавшись вперёд, на пассажирском сиденье, упираясь обёрнутыми тенью руками в приборную панель.

Ему следовало бы быть в реанимации. На аппарате ИВЛ, подключённым к пакетам с кровью и физраствором, пока хирурги пытаются восстановить всё, что Алый Палач разобрал у него внутри. Вместо этого, если не считать цепляющихся теней, полосующих его тело, он выглядит как новенький. Вместо этого от него исходит такая сосредоточенная напряжённость, что воздух в машине кажется сжатым.