Чтение онлайн

Его язык высовывается и облизывает линию моего рта.

— Ты будешь вкуснее, когда начнёшь гореть.

Боль вспыхивает между ног.

Я просыпаюсь, хватая воздух.

В комнате темно. По-настоящему темно, не как во сне. За окном небо, лиловое от позднего вечера, будто синяк. Капельница всё ещё в моей руке. Ногти всё ещё чистые.

Кроме Эдди, я одна. Его рука крепче обнимает меня, когда я задыхаюсь, тело мгновенно напрягается, просыпаясь той резкой готовностью человека, которого учили выныривать из сна уже готовым к драке.

— Сера, эй, всё хорошо, — говорит он. — Ты здесь. Ты в безопасности. Я рядом.

Сердце бьётся о рёбра. Кожа скользкая от пота.

Я сворачиваюсь к нему и прижимаюсь лицом к его груди. Он настоящий. Он здесь. Он не сон.

— Я с тобой, — бормочет он, гладя меня по волосам.

Я прижимаюсь ближе. Его сердце бьётся у моей щеки, ровно и уверенно.

— Ты можешь остаться? — выходит тише и слабее, чем я хотела.

— Я никуда не уйду, — его губы касаются моего виска. — Спи, Сера. Я буду наблюдать.

Я закрываю глаза, но сон таится по краям, словно Винсент и Алый Палач ждут, когда я снова провалюсь.

Но сердцебиение Эдди держит.

И в конце концов я позволяю ему унести меня вниз.

СЕРА

Мой дом выглядит так, будто его разжевали и выплюнули обратно.

Окон на первом этаже больше нет, не просто разбиты, а именно нет, рамы пустые, как глазницы, осколки стекла блестят в заросшей траве. Перила крыльца сильно кренятся влево, там, где что-то вывернуло их вбок.

По фундаменту расползлись трещины-паутинки, достаточно глубокие, чтобы просунуть в них пальцы, а входная дверь висит под таким углом, будто держится на месте из чистого упрямства.

Но дом стоит. Кости выдержали. Кости всегда выдерживают.

Рука Эдди лежит у меня на пояснице, — тёплое, ровное давление, пока я поднимаюсь по ступенькам крыльца. Ноги дрожат, а желудок никак не решит, голоден он или его тошнит.

Внезапно Джеймс заполняет дверной проём, широкий, тенистый, созданный для поклонения и насилия в равной мере. Он цел. Это первое, что регистрирует мой мозг, и регистрирует с таким рывком, что я едва не падаю на покоробленные доски крыльца.

Целый, полностью обновлённый. Синяки исчезли. Сломанные пальцы выпрямлены и сгибаются у боков. Порезы, которые Алый Палач вырезал на нём, затянулись без шрамов, кожа гладкая и чистая, словно повреждения были просто дерьмовым черновиком, а кто-то их стёр. Даже старый шрам, рассекавший левую бровь, исчез.

Только глаза другие. Они мерцают, когда он смотрит на меня, от синего к чёрному, затем к горящему янтарно-золотому, а позади него, в тусклом коридоре, тени движутся, как крылья.

Его тени, не Папочкины. Я не знаю, откуда это знаю, но знаю.

— Молитва, — говорит он.

А потом я уже в его объятиях, прижимаюсь к нему изо всех сил. К херам боль. К херам истощение. Он — единственное, что имеет значение.

Джеймс крепко обнимает меня, хотя сдерживается, чтобы не причинить боль.

— Я думала, что потеряла тебя, — шепчу я.

— Не сможешь, даже если захочешь, — смеётся он.

— Я не хочу.

— Хорошо, — он отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо ладонями, его широкая, яркая ухмылка освещает меня изнутри. — Больше этого не случится, понимаешь? Я не позволю.

— Понимаю. И я тоже не позволю этому повториться, — киваю я.

— Мои тигриные полосы исчезли. Жаль, что ты их не увидела, — говорит он. — Блядь, надо было сфотографировать.

— Тигриные полосы?

— Тени, которые держали мою кожу вместе, выглядели как тигриные полосы, но, видимо, кожа их впитала, — Джеймс пожимает плечами так, будто говорит что-то нормальное. — Спроси Папочку.

Дом скрипит Папочкой. Заполняет коридор за Джеймсом, заполняет дом, заполняет каждую тень, каждую тишину и каждый холодный карман воздуха присутствием настолько огромным и плотным, что пройти через входную дверь, всё равно что шагнуть в грудную клетку чего-то древнего.

Он здесь. В доме, в котором больше не обязан находиться.

Этот факт бьёт меня на полушаге, и я останавливаюсь в коридоре, до сих пор держа руку на руке Джеймса. Печати Растворения больше нет. Я знаю это, потому что он был там, в ангаре, со мной, но ещё и потому, что Эдди всё объяснил.

Азраэль свободен. По-настоящему, полностью свободен. Он мог бы быть где угодно. Мог бы влиться в каждую тень этого города, этого штата, этого континента.

Но он здесь.

Он вернулся в свою клетку. Не потому, что прутья удержали его, а потому что внутри я.

Холодный огонь в моих венах, почти погашенный Печатью и близостью смерти, мерцает, разгорается ивспыхивает.

— Дом, — говорит Папочка.

Слово принадлежит ему, звучное и окончательное, и я знаю: он говорит обо мне, а не о разрушенном строении, в котором мы стоим. Дом — это женщина в коридоре, с синяком от капельницы на руке и больничной выпиской, смятой в кармане.

Я улыбаюсь и делаю шаг к нему, но колени подгибаются.

Я не падаю. Джеймс ловит меня с одной стороны, Эдди, с другой, и на миг я зависаю между ними. Обёрнутая тенью рука Джеймса на моей руке обжигает холодом, Эдди касается спины своим теплом, а Теневой Папочка повсюду вокруг, прижимается к коже со всех сторон, словно меня держит сама тьма.

— Я в порядке, — говорю я, и это такая прозрачная ложь, что даже попыткой не считается.

— Айе, — говорит Джеймс. — Выглядишь просто сияюще. Лучше, чем труп на конкурсе красоты.

— Спасибо, — я сжимаю его руку.

— Это правда. Я бы не соврал, — ухмылка раскалывает его лицо, мальчишеская, опасная, освещённая изнутри чем-то, что раньше было озорством, а теперь стало острее и смертоноснее.

Тени за его спиной расправляются и оседают, и вдруг понимание доходит до моего удручающе медленного мозга.

— Так, — говорю я. — Вы трахались друг с другом или?..

Эдди фыркает.

Ухмылка Джеймса становится шире.

— К сожалению, нет. Всё было очень торжественно. Кровь, клятвы и всякое такое, что можно найти вырезанным на монастырской стене. Откровенно разочаровывающе. Я предлагал, но у большого парня есть стандарты. К тому же не думаю, что его член в эту сторону смотрит.

Холод сгущается, и тени Папочки обвиваются вокруг меня крепче, словно в знак согласия.

Джеймс сгибает пальцы, и тени рябят по костяшкам, как тёмная вода.