Чтение онлайн

— Потому что тебе нужно быть здесь. У тебя было сильное обезвоживание, порезы на руках и груди, которые нужно было очистить и закрыть, и давление было плохим, когда тебя только привезли, — его тяжёлый выдох шевелит мои спутанные волосы. — Я не собирался рисковать тобой.

— Но… дом…

— Твой дом не больница, Сера. К тому же сейчас там лопнувшие трубы, нет окон и… — пауза. — Не думай об этой части. Я отвезу тебя домой, когда врач разрешит. Не раньше.

Мне вроде хочется поспорить, но тело в этом вопросе на стороне Эдди. Сам факт, что я лежу в кровати, а не на бетонном полу, кажется настолько неприличной роскошью, что мышцы мгновенно отвергают любой план, подразумевающий вставание.

— А… Алый Палач? — спрашиваю я.

— Удержан, — говорит он.

— Удержан где?

— В твоём доме. Джеймс и Азраэль с ним. Он надёжно заперт. Никуда не денется.

То, чего он не говорит, заполняет комнату, как дым. «Удержан» в этом предложении несёт на себе очень большой вес.

Алый Палач жив. Я сказала им: «живым». Но «живой» покрывает огромную территорию между «комфортно» и «молится о смерти», и подозреваю, нынешнее его состояние ближе ко второму.

Хорошо.

Я представляю ангар, темноту, огромное голодное присутствие моего Папочки, заполняющее каждую тень. Ухмылку Джеймса и особенный энтузиазм, с которым он удерживает то, что принадлежит мне, именно там, где я хочу.

Они сохранят его живым. Ради меня. Я уверена.

— А… Винсент? — спрашиваю я.

— Залёг на дно, — голос Эдди на этой теме становится плоским, как всегда, звук мужчины, который держит профессиональную дистанцию с целью, в которую куда охотнее всадил бы пулю. — От него я ничего не слышал, но о нём слышал достаточно. В суде общественного мнения его уже признали виновным.

— Жестокий суд, если довелось в нём оказаться, — говорю я.

Уж я-то знаю. Его поступки поставили меня перед тем же судом, и это было ужасно. Я никогда не слышала столько мерзости от совершенно незнакомых людей, меня никогда столько раз не называли шлюхой. Мне говорили: «Даже если он это сделал, — ты заслужила», и мужчины, и женщины, в интернете и в коридорах здания суда, и где-то между первым оскорблением и последним что-то во мне перестало ломаться и начало заостряться.

— Тебе не о чем волноваться, — большой палец Эдди медленно водит круг по моему бедру через больничную рубашку. — За дверью стоит охрана. Офицер Палмер. Она надёжная. Я ей доверяю.

— Ты кому-то доверяешь?

Он выдыхает смешок.

— Я доверяю примерно четырём людям в этом городе. Одна из них сейчас у меня в руках, вторая, офицер Палмер, третий, здоровенный зверюга, который, наверное, с улыбкой терроризирует серийного убийцу в твоём подвале, а четвёртый, вполне возможно, Дьявол.

— Все звучат очень надёжно.

Он целует меня в мочку уха.

— Ну, может, пока просто держи этот список при себе.

Я почти улыбаюсь. Мышцы помнят форму, но не совсем решаются на неё.

Опускаю взгляд на руки, сжимающие простыню вокруг меня.

Красного больше нет ни на одной руке, каждый ноготь оттёрт дочиста, до самого ложа, ни следа «Crimson Kiss» на мне. Кто-то был тщателен, осторожен, и сделал это, пока я была без сознания, потому что понял, что значит этот цвет на моих руках, без всяких объяснений.

Я смотрю на свои голые ногти в тусклом свете. Десять маленьких, чистых, не накрашенных поверхностей. Десять крошечных заявлений: это отменено. Этому не позволили остаться.

Горло сжимается от простоты этого действия. От бережности, с которой оно было сделано. От глубины того, как много это для меня значит.

— Эдди, — шепчу я. — Ты стёр его.

— Первым делом, — тихо говорит он.

Звук, который я издаю, — не всхлип. Я не всхлипываю. Не всхлипывала годами, с Канзас-Сити, с той версии себя, которая умела плакать, и это не ощущалось как разрушение несущей конструкции. Но что-то трескается за грудиной, маленькая, чистая трещина, такая, что впускает свет туда, где всё было запечатано наглухо.

Дыхание сбивается, глаза жжёт. Я прижимаю голые кончики пальцев к его руке у себя на талии и держусь.

Он просто притягивает меня ближе, прячет мою голову под подбородком и продолжает держать.

Должно быть, вот каково это, когда кто-то сражается за тебя на языке, о существовании которого ты не знала.

Новый кашель рвётся из горла, и я тянусь к воде на прикроватной тумбочке. Эдди опережает меня. Он поднимается, обходит кровать, наливает и держит стакан так, чтобы гнущаяся соломинка достала до моего рта, а мне не пришлось поднимать голову.

Я пью. Вода комнатной температуры и отдаёт пластиком, и это лучшее, что когда-либо попадало мне в рот.

А это, надо сказать, о многом говорит.

Он снова ложится рядом, а я кладу голову ему на грудь. Сердце под моим ухом бьётся ровно, ровно, ровно, и вскоре я закрываю глаза.

Сон приходит быстро, как всегда приходят плохие сны, без прелюдии, без медленного погружения, просто дверь распахивается в темноте.

Винсент стоит в больничном коридоре. На нём форма шерифа, значок ловит флуоресцентный свет. Его лицо сложено в выражение обеспокоенной власти, из-за которого люди ему доверяют, отходят в сторону, говорят: «Конечно, шериф. Сюда, пожалуйста».

Он идёт к моей двери и улыбается офицеру Палмер, которая всего лишь размытое пятно.

Она мгновенно открывает перед ним дверь и отступает.

Свет из коридора ложится на больничный пол длинным жёлтым прямоугольником, а его тень вытягивается перед ним, тянется к моей кровати раньше, чем его тело.

За его спиной, в коридоре, Алый Палач стоит под мигающим флуоресцентным светом. Он следует за Винсентом внутрь.

Они не говорят друг с другом. Двигаются параллельно, как хищники, договорившиеся о добыче. Два голода, направленные в одну точку.

Винсент подходит к моей кровати и смотрит на меня сверху вниз.

— Готова, Пенелопа? — говорит он и расстёгивает пряжку ремня. — На этот раз я не буду трахать тебя, пока ты не начнёшь кровить. Я буду трахать тебя, пока ты не сдохнешь.

Я пытаюсь закричать. Рот открывается, но из него ничего не выходит. Тени под кожей не отвечают. Холодный огонь исчез. Я пуста, выдолблена, женщина, у которой ничего не осталось, под взглядами двух мужчин, считающих, что владеют разными её частями.

Алый Палач подкрадывается ближе, ведёт кончиком пальца по стене и оставляет за собой красный мазок.

В руке Винсента появляется зажжённая сигара, когда он забирается на меня, штаны спущены до щиколоток. Матрас прогибается под его весом.

Я не могу пошевелиться, не могу дышать.

Алый Палач держит крючковатый скальпель, подступая ближе.

— Как думаешь, кто убьёт тебя быстрее, Пенелопа? Он или я?

Винсент тянется сигарой между моих ног, вишнёво-красный кончик освещает комнату и бросает отблеск на мои накрашенные красным ногти.