Чтение онлайн

И снова хором пели:

Оп-чи, карявая...

Аккомпанировал на аккордеоне с демпферами чахоточный музыкант по кличке "Трухуночка", рядом с которым, не отпуская его ни на шаг, чтобы не увели, дежурила дородная жена.

Плясали и парни, пытаясь в этом ритме отбивать чечетку с оттяжкой и выкрикивать нескладухи.

Радостный Ленька продирался сквозь пляшущую и поющую толпу к подоконнику у кухни, на котором сидел Костя в окружении нескольких мрачных парней и неизменного Булки.

– Не нужно мастырить аттестат, - выпалил он, оказавшись рядом с Коноваловым.
– Берию...

– Знаю. Шлепнули. Тебе фартит! В рубашке родился, - порадовался за парня Костя.

В коридоре заголосили еще сильней.

– С чего гуляют?
– спросил Ленька.

– Малышка освободился.
– Костя глядел стальными глазами поверх пляшущих на стриженую, в шрамах голову Малышки, возвышавшуюся над гульбищем.

– Тянул по Указу 47-го года. За хищение соцсобственности. Но - всего три года...
– Он цокнул языком.

Малышка будто почувствовал, что о нем говорят, пригнувшись, нырнул в толпу и появился, огромный и рыхлый, перед Костей со стаканом водки в руке.

– Костя, выпьем за то, чтобы мы чаще гуляли и меньше сидели!

Малышка протянул ему стакан.

– Пока пей сам. И погуляй.
– Коновалов не принял стакана.

Малышка помрачнел, заглотал водку, швырнул стакан на пол и ушел.

Осколки блестели на асфальтовом полу.

– Что это он?
– не понял Ленька.

– Он, говорят, ссучился и заложил в колонии хорошего вора. Чтобы выйти до срока.

– Это... точно?

– Надо проверить, Леня.

– А как?

– У нас на это своя почта есть, - ласково объяснил Костя.

– И что будет, если заложил?

– Услышишь. Или узнаешь.

Веселье вдруг замолкло. Аккордеон еще звучал, но пляшущие, почуяв тревогу, перестали топтаться. По коридору прошел, вроде бы не замечая никого вокруг, участковый Гальян.

Возле Малышки он остановился.

– Что, твой?
– указал пальцем Гальян в пацана, которого вернувшийся держал на руках.

– Мой!
– Малышка погладил сына по русым волосикам.

– И мой!
– за спиной участкового возникла запыхавшаяся и разопревшая от танцев Верка.

– Смотри-ка!
– покачал головой участковый, словно не веря в то, что у Малышки может быть сын, да еще такой ладный крепыш.
– А ты сам - почему здесь? Ты же подписку давал, что духу твоего здесь не будет!

– У меня здесь жена и сын!
– встал с лавки бугай и навис над Гальяном, но того превосходство в росте и весе не смущало.

– Она, - Гальян дернул головой в сторону Верки, - тебе по закону не жена. Значит, и сын - не сын. По закону.

– Пропишите - сразу распишемся.

– Ага!
– поддакнула из-за спины участкового Верка.

– Обождешь! Если я тебя здесь еще раз увижу - пеняй на себя. Тебя ведь по-хорошему предупреждали.

Гальян ушел. Аккордеонист зафокстротил, но никому не танцевалось, и Трухуночка смолк.

– Останется здесь, - сказал Костя вслед понуро бредущему по коридору Малышке, - будет искать пятый угол.

– Как это?
– вырвалось у Леньки.

– Лучше не знать.

– А все же?
– переждав, когда мимо пройдут возвращающиеся с гулянки, спросил парнишка.

– В комнате, в каждом углу, стоят четыре мусора и бьют сапогами и ремнями, а ты между ними мечешься, ищешь пятый - где не бьют.

По тому, как рассказывал Костя, было понятно, что он сам когда-то искал пятый угол, но Ленька все-таки не удержался, уточнил:

– А ты... искал... угол?

– Раньше - искал.

– А теперь?

– Теперь они меня трухают.
– И, не дожидаясь нового Ленькиного вопроса, объяснил: - Каждому жить охота. Ментам - тоже.

Костя уже шагнул от подоконника, но виденное так зацепило Леньку, что он, совершенно осмелев, остановил его следующим вопросом:

– А почему здесь всех прописывают, а Малышку - нет? Ведь если он им кого-то заложил, то наоборот - нужно прописать.

Костя внимательно посмотрел на парнишку.

– Верно. Мне и самому понять охота, почему, Леня. Ой охота!

Малышку взяли ночью в комнате Верки. Едва она открыла на стук, Гальян сиганул к резиновым сапогам, которые стояли в головах у спящего на полу Малышки. Участковый запустил руку в голенища, затем вытряс сапоги и доложил пришедшим с ним "мусорам":

– Оружия нет.

Сын Малышки проснулся и плакал. Верка выла:

– Что вы к нему привязались? Ну что?

Ее держали двое.

Малышка - груда рыхлого мяса - сидел на телогрейке, подобрав к животу татуированные ноги, и щурился на свет.

– Одевайся!
– кричал Гальян.
– Или помочь?

В заплеванной комнатенке отделения милиции Гальян выложил на стол лист серой шершавой бумаги и ткнул пальцем: здесь и здесь. Малышка, ждавший своей участи в окружении четырех милицейских, расписался.

– Проходи, - толкнули его в соседнюю комнату. Дверь захлопнулась, и тут же послышались глухой удар, крик, возня, крик, удар, вой, снова удары, всхлип, перешедший в стон, удар, еще, еще и еще...

А Гальян невозмутимо заполнял протокол, макая перо в чернильницу и сосредоточенно снимая соринку с кончика пера - чтоб писалось четче.

Мать колдовала у керосинки на кухне коммунальной квартиры. В коридоре прозвучали легкие шаги, и Ленька шустро прошмыгнул мимо раскрытой кухонной двери.

– Ты куда?
– встрепенулась мать.

– Гулять!
– отрезал сын уже с лестничной клетки.

– Опять до утра?!
– крикнула вдогонку мать с порога кухни. Но ответа не последовало.

Соседки, занятые своей стряпней, никак не откликнулись на эту короткую перепалку.

Под козырьком Ленькиного подъезда, защищавшего от крупного, как плевки, дождя, Котыша и Сидор лениво играли в "пристеночек". Монетки, брошенные в плоскость закрытой двери, отскакивали и ложились на землю. Сидор, растопырив пятерню и уперев большой палец в свою монету, пытался дотянуться указательным до монеты соперника, что означало выигрыш.