Чтение онлайн

— Найди… Скорй… Что-нибудь!..

Горничная, видя ея лицо, бросилась искать. Перерывъ все въ комод, она достала нсколько пунцовыхъ лентъ. Эми схватила ихъ и стала развшивать по всему окну. Это было не такое «да», какія бывали прежде. Все окно было теперь красное. И Эми, волнуясь, смотрла на его окна. Но тамъ не появлялось ничего.

Прошло минутъ десять ожиданія. Прошло полчаса, уже превратившихъ душевное состояніе Эми въ пытку. Наконецъ, прошло еще полчаса простого, тупого и безсмысленнаго ожиданія. Эми позвала горничную и глухимъ голосомъ приказала ей идти на квартиру Френча, чтобы спросить, дома ли онъ, — хотя эта справка казалась ей безсмысленной.

Горничная вернулась смущенная, даже перепуганная и объяснила барышн, что г. Френчъ вышелъ изъ квартиры еще до двнадцати часовъ. Но главное — не это. Главное заключается въ томъ, что около полудня въ его квартиру явилась полиція, чтобы его арестовать. Не найдя его, эти трое агентовъ сидятъ и теперь въ квартир, въ ожиданіи его возвращенія, но шутятъ между собой, что начальство ихъ дало маху, и что г. Френчъ перехитрилъ.

Консьержъ думаетъ, что квартирантъ врядъ ли явится обратно, такъ какъ въ камин много слдовъ сожжённыхъ бумагъ; осталась въ квартир только мебель и платье, а все важное исчезло. Въ ящикахъ его письменнаго стола все вынуто. Однимъ словомъ, по всему видно, что г. Френчъ бжалъ отъ полиціи.

Эми разсмялась, услыхавъ подобное предположеніе, и начала смяться все сильне, все веселе… Наконецъ, хохотъ ея превратился во что-то такое страшное, дикое, съ такими криками, что Дубовскій, сидвшій довольно далеко за писаніемъ писемъ, услыхалъ, вскочилъ и со всхъ ногъ бросился въ спальню племянницы. У Эми былъ самый сильный истерическій припадокъ. Черезъ часъ она была уже въ постели, а князь послалъ за двумя докторами. Мгновеніями ему казалось, что Эми несомннно помшалась.

Френчъ былъ, конечно, въ Париж, но на окраин города, въ простой cr'emerie, у старика, преданнаго ему человка, и ршилъ скрываться тутъ до дня, назначеннаго для поединка. Разумется, случай съ элегантнымъ и блестящимъ молодымъ человкомъ, котораго хорошо знали въ высшемъ обществ сенъ-жерменскаго предмстья и интернаціональнаго круга, сильно поразилъ всхъ и французовъ, и экзотиковъ. Всть, что онъ долженъ былъ быть арестованъ за какое-то мошенничество, и что онъ спасся бгствомъ, облетла всхъ быстро, но почти никто врить не хотлъ. Только Дубовскій поврилъ сразу и говорилъ всмъ:

— Въ странныя времена мы живемъ! Странный этотъ городъ Парижъ!

На что виконтъ Бергаренъ замтилъ:

— Времена, конечно… вы правы. Но Парижъ тутъ ни при чемъ. Теперь только у кафровъ, готтентотовъ или папуасовъ не бываетъ подобныхъ случаевъ. Любовь, честь и религія вытсняются все боле и боле наслдіемъ нкоторыхъ геніевъ и великихъ людей, которое мы получили.

— Какъ! великихъ людей?..

— Да. Стефенсоновъ, Гутенберговъ, Шопенгауэровъ, да и разныхъ иныхъ…

Вмст съ тмъ распространилась молва, что молоденькая русская, которую вс любили, опасно заболла простудой, смшанной съ чмъ-то нервнымъ. За исключеніемъ пяти-шести лицъ, никто не зналъ, что эта болзнь находится въ связи съ бгствомъ и исчезновеніемъ красиваго англичанина.

Когда всть достигла графа Загурскаго, онъ былъ пораженъ страшно, и взволновался боле всхъ. Ему вдругъ приходилось ршить важнйшій вопросъ и щекотливый. Онъ долженъ драться съ Френчемъ! Онъ далъ честное слово быть въ субботу около Бельгарда. А между тмъ, дерутся ли порядочные люди съ такими людьми, которыхъ арестовываютъ за дяніе, именуемое по-французски: escroquerie?

«хать въ Швейцарію драться, или нтъ»? — задалъ себ вопросъ Загурскій.

Грёзевская головка просто преслдовала хладнокровнаго Адріана Николаевича Рудокопова цлыя сутки.

Думая о двочк-двушк, которую изъ жалости надо спасти отъ безнравственнаго испанца, онъ невольно вспоминалъ глаза, взглядъ этого своего найденыша среди Парижа.

— Въ нихъ, этихъ свтлыхъ, свтлйшихъ глазахъ есть что-то, чего не назовешь…

И вдругъ на утро, собираясь на свиданіе, Рудокоповъ испугался.

— А если она не явится?! Пропадетъ!

И посл недолгаго размышленія онъ сказалъ вслухъ:

— Что ты, Адріанъ, съ ума, что-ли, спятилъ?

Выхавъ отъ себя нсколько позже условленнаго времени, будто на смхъ себ самому, онъ двинулся на кругъ Елисейскихъ-Полей. Выйдя изъ кареты, онъ тотчасъ увидлъ двушку, издали совсмъ двочку.

— Слава Богу! Какъ я счастлива! — воскликнула она, бросаясь къ нему.

— Хотите ходить или ссть? — спросилъ онъ, стараясь быть холодне и не напускать на себя «дури».

— Лучше сядемте. Я устала… Я сегодня встала въ пять часовъ, чтобы, покуда мать спитъ, сбгать тихонько въ улицу Poissonni`ere. Тамъ въ модномъ магазин «La Parisienne» мн кузина общаетъ мсто съ большимъ жалованьемъ. Пятьдесятъ франковъ въ мсяцъ. Подумайте!

— Ну и что же? — спросилъ Рудокоповъ, садясь на первую же скамейку.

— Взяли бы… Знаютъ чрезъ кузину, что я усердная и скромная… Да вотъ мама… Помогите мн!

— Хорошо. Но надо мн знать вс подробности… Какъ васъ зовутъ?

— Claire Fournier… Clairette…

И Рудокоповъ разспросилъ эту убогую свтлоглазую Клэретту, толково и подробно, обо всхъ ея длахъ и горестяхъ. И онъ ахнулъ мысленно. Онъ ошибся. И грубо ошибся.

Это не былъ цвтокъ еще не распустившійся и уже увядшій… а былъ цвтокъ самый чистый, свжій, пахучій, полный задатковъ для скораго и пышнаго расцвта… Даже онъ — наканун этого расцвтанія, если не хватитъ морозъ, если не изомнетъ его праздная и грязная рука прохожаго.

Медикъ, скептикъ, пессимистъ, брюзга, Адріанъ Николаевичъ слушалъ повсть злоключеній двушки-двочки, «съ какой-то правдой» въ глазахъ и узналъ повсть самую неинтересную, банально-простую, глупую, пошлую и ужасную… Онъ слушалъ и все боле любилъ этого найденыша на парижской мостовой. За что — трудно сказать. Да вотъ за эту «правду» въ глазахъ. За ту душевную чистоту, которая властно покоряетъ себ…

Клэретта родилась въ Париж и провела дтство, играя среди переулка невдалек отъ кабака, вертепа и полицейскаго участка…

Грязь мірка — много грязне улицы, въ которой родилась Клэретта, — не коснулась ея ни на волосъ. Она страстно защищалась отъ нея съ рожденія, и не знала этого. Она была очень умна отъ природы, съ золотымъ сердцемъ, и не знала этого. Считая зло — зломъ, она просила прощенія у всхъ, извиняясь тмъ, что она — дурочка. Повсть ея была проста и кратка.

Нищета… Отецъ умеръ… Мать не работаетъ, потому что отовсюду ее выгоняютъ. Она пьетъ запоемъ… Когда она пьяна, то надо изъ дому, т.-е. изъ мансарды, уходить на улицу — днемъ; ночью надо ночевать на лстниц, или изъ милости на полу у консьержки, потому что мать можетъ съ пьянаго безумья убить чмъ попало. Когда она трезва, то отъ зари до зари ругаетъ ее, попрекаетъ въ дармодств и посылаетъ faire de l'argent. О мст она и слышать не хочетъ! Пятьдесятъ, даже сто франковъ?! Да это идіотство, когда двочка не уродъ. Сто франковъ не за тридцать дней работы, а за одинъ вечеръ можно имть. И за какой трудъ? За то, чтобы поужинать въ лучшемъ ресторан съ шампанскимъ.

Вотъ уже съ полгода дочь тихо, наивно, но упорно борется. Но надо, наконецъ, уступить…

Она брала мста уже четыре раза. Мать является пьяная, длаетъ скандалы хозяевамъ и требуетъ дочь къ себ. Конечно, ее гонятъ. Жалютъ, но разсчитываютъ, чтобы не имть дло съ пьяной грубіянкой.

Выслушавъ все, Рудокоповъ выговорилъ твердо:

— Завтра я буду у васъ. А посл-завтра мы придумаемъ, что длать. Я васъ не оставлю. Ни за что!..

— Oh, mon bon monsieur! — снова заплакала Клэретта, и свтлые глаза ея договорили, какъ глубоко она счастлива.