Чтение онлайн

— Не смей, — сказал он.

— Что не смей? — спросила она.

— Так говорить, — ответил он.

— Почему? Потому что ты не привык слышать «нет»? — уточнила она.

Он шагнул и схватил её за запястье.

— Замолчи, — сказал он.

— Отпусти, — ответила она.

— Нет, — сказал он.

— Отпусти, Владимир, — повторила она.

— Нет, — сказал он, почти шепча, но держа крепко. — Ты не понимаешь, что творишь.

— Понимаю, — ответила она.

— Нет, — возразил он, качнув головой. — Ты сама себя губишь.

— А ты думаешь, что спасаешь? — спросила она.

— Я держу тебя при себе, — ответил он.

— Вот именно. Держишь, — сказала она.

Он отпустил её резко, будто обжёгся.

— Ты с ума сошла, — сказал он.

— Возможно, — ответила она.

— Это не смелость, Кира. Это глупость, — сказал он.

— Пусть будет глупость. Зато моя, — ответила она.

Он отвернулся, прошёл к столу, налил себе из кувшина, но не пил. Он просто держал чашу, глядя в тёмную жидкость.

— Думаешь, я не вижу? — сказал он тихо. — Думаешь, я не замечаю, как ты смотришь?

— Я вообще не смотрю, — ответила она.

— Вот именно. Это хуже, — сказал он.

— Что хуже? — спросила она.

— Когда не смотрят. Когда будто тебя нет, — пояснил он.

— А я и не твоя, — ответила она.

Он поставил чашу и шагнул к ней снова.

— Замолчи, — сказал он.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, если скажешь ещё хоть одно слово, — он осёкся.

— Что? Ударишь? — спросила она.

Он не произнёс ни слова. Только стоял, смотрел на неё пристально, не отводя глаз, и в этом взгляде читалось всё сразу: и боль, и упрямство, и какая-то непрошеная, почти детская растерянность. Воздух между ними был тяжёлым, наполненным напряжением, которое становилось почти физически ощутимым.

Молчание тянулось, вытягивалось, как тонкая нить — секунда за секундой. Пламя в печи потрескивало всё громче, мёд медленно стекал по полу, заполняя тишину липким, сладким запахом.

Кира не выдержала этой тишины, этого взгляда, в котором было больше, чем она могла вынести. Сердце забилось чаще, в груди стало тесно, как перед бурей. Она опустила глаза, плечи дрогнули, и всё её тело словно потянулось к двери, к выходу — прочь из этого слишком тесного, слишком откровенного пространства.

— Я не твоя, — сказала она тихо. — И никогда не буду.

Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, сдерживая себя из последних сил. Ни крика, ни вздоха — только белые костяшки на краю стола, так крепко вцепился, что ногти угрожающе скрипнули по дереву.

Когда он снова открыл глаза, взгляд был отстранённый, ледяной, ни злости, ни жалости — одна лишь стальная пустота.

— Уходи, — произнёс он глухо.

— Куда? — тихо спросила Кира, стоя у самой двери.

— Неважно. С глаз моих, — голос был усталым, но не поднялся выше шёпота.

Кира медленно подошла к двери, остановилась на пороге. Сердце билось глухо, в груди пустота. Она обернулась через плечо.

— Ты можешь меня запереть. Но это ничего не изменит, — сказала она, не пытаясь спорить.

Владимир не ответил, не шелохнулся.

Кира вышла за дверь, не оглянувшись.

Он остался один, посреди растёкшейся тишины, между обломков кубка и полос липкого мёда. Долго стоял, не шевелясь, глядя в одну точку — туда, где блестела на полу разбитая чаша. Взял одну половинку, сжал в ладони до боли; острый край впился в кожу, но он не почувствовал, как кровь потекла на шкуру у его ног, капая густо, оставляя багровые пятна.

Он не заметил ни боли, ни крови — только тяжёлую пустоту внутри.

«Она ломает меня, — пронеслось в голове. — А я позволил».

Свечи низко гудели, воск капал толстыми слезами. За дверью послышались чьи-то шаги, потом всё стихло, комната снова погрузилась в плотную тишину.

Владимир вдруг понял — впервые за много лет ему по-настоящему страшно.

Гул в гриднице стоял такой, что стены дрожали — всё пространство напоминало кузницу, где искры вместо металла летят из каждого слова. Громкий, заливистый смех сотрясал воздух, кубки встречались со звоном, мёд плескался через край, капал на бороды и усы. Запах жареного мяса перемешивался с душистой хвоей, с дымом от костра, с потом разгорячённых мужчин.

Дружина веселилась с размахом: кто-то бил кулаком по столу, требуя продолжения рассказа, кто-то громко спорил о том, чья сабля острее и чья кровь гуще. Смешались голоса — один перекрикивал другого, кто-то подпрыгивал на лавке, сотрясая посуду и выливая мёд на соседей.

В самом конце длинного стола, под самой стеной, гусляр перебирал струны: сиплый голос его вырывался из-за хмельной суеты, тонко, неровно, будто и сам был пьян. Рожок протянул низкую, густую ноту, от которой в груди дрожало, как от хорошего вина.

В этот момент княжич поднял свой кубок — в руке кубок играл светом, на щеке вспыхнул отблеск огня. Тишина не наступила, но шум стал глуше, будто все ждали его слова или нового знака к веселью.

— За мир с Полоцком! — крикнул княжич громко, перекрывая весёлый гомон. — И за тех, кто умеет держать слово!

Гул усилился, кубки взлетели в воздух, мёд полился через край, залив столы, лица, усы. Все разом пили, перекрикиваясь, кто-то хлопал соседа по плечу, кто-то склонился, чтобы перехватить падение чаши.

У дальней стены стояла Рогнеда, держа в руках тяжёлый кувшин с травяным отваром. На ней была простая льняная рубаха, тонкая, просвечивающая, босые ступни слегка дрожали от холода, волосы сползли на плечи тёмным облаком. Она стояла, почти не шевелясь, только пальцы крепко вцепились в ручку кувшина.

Княжич нарочно выбрал момент, когда в гриднице было особенно шумно, и, поднявшись, выкрикнул:

— Эй, Марена! Подойди-ка сюда.

Марена вздрогнула, будто её окликнули во сне, но всё же подошла, тихо ступая по половицам. Это была дочь боярина — лицо её было белым, как воск, губы плотно сжаты, глаза опущены к полу, в плечах — ни тени гордости, только усталое смирение.

— Не бойся, — сказал он, усмехнувшись, взял нож и отрезал кусок мяса со своего собственного блюда. — Ты должна знать, каков княжий стол на вкус. Открой рот.

Она послушно открыла рот.

— Вот так. Хорошо, — сказал он, положил ей кусок в рот и подержал пальцы чуть дольше, чем следовало. — Видишь, ничего страшного.

Раздался смех. За столом кто-то крикнул.

— Княжич, поосторожней! Батя её видит!

— Пусть смотрит, — ответил Владимир, не оборачиваясь. — Пусть учится, как заключают дружбу.