Чтение онлайн

— Пусть говорят, — отозвалась Кира, стоя в тени окна. — Молчание — тоже слово. Иногда громче крика.

Он усмехнулся, едва заметно, но в этом было признание её правоты.

— Ты, кажется, рождена для власти, — сказал он, взгляд задержался на ней чуть дольше.

— Нет, — ответила она медленно. — Просто я устала терять всё, что у меня есть.

Он поднялся, подошёл к окну, глянул в темноту, где Волхов тихо плескался у берега, отражая скудный свет лучины.

— Завтра пойду к ним снова, — сказал он, словно сам себе. — Без Добрыни. Один. Пусть видят — князь сам держит ответ.

— Тогда не говори, — тихо сказала Кира. — Слушай. Пусть выпустят всё, что копят. И слушай до конца.

— А если начнут угрожать? — спросил он, не отрывая взгляда от воды.

— Угроза — не удар, — отозвалась она, голос её был спокоен. — Пока говорят — живы, и ты, и они.

Он повернулся, задержал взгляд на ней:

— Ты холодная, как лёд, Кира.

— Нет, — ответила она, — просто я уже замерзла.

Он опустил глаза, шагнул ближе, легко коснулся её запястья, кожа его была тёплой, пальцы дрожали.

— Кира...

— Что?

— Не отпускай меня.

— Не собиралась, — едва слышно ответила она.

Он взял кубок, допил мёд до дна, медленно поставил обратно, шумно выдохнул, плечи его опали, но в движениях появилась тишина — тяжёлая, выстраданная, настоящая.

— В их глазах — одно только ожидание, — тихо проговорил он, глядя куда-то в потемневшую реку. — Будто каждый ждёт, что я сорвусь, вспыхну, закричу. Им бы только повод.

— Так не вспыхивай, — спокойно сказала Кира, ни разу не взглянув на него. — Пусть сгорают сами. Пусть устают ждать.

Он кивнул, снова посмотрел в окно, где вода уже почти сливалась с небом, и лица в стекле не отражались.

— Завтра будет шумно, — пробормотал он, губы дрожали, но голос остался твёрдым.

— Пусть будет, — ответила она. — Главное, чтобы этот шум не перебрался в наш дом.

Они стояли рядом, плечом к плечу, в полумраке. За окном сгущались сумерки, ветер тянул по реке длинные, серебряные полосы, сдувал отражения, и где-то вдали со звоном покатился металл — на пристани кто-то уронил тяжёлый котёл, звук разлетелся, будто объявил о конце дня.

Кира едва слышно сказала:

— Слышишь? Всё здесь живое — шумит, даже ночью. Даже во сне.

— И мне в этом жить, — глухо сказал он, больше себе, чем ей.

— И мне, — тихо отозвалась Кира, не двигаясь.

Он повернулся к ней, задержал взгляд, в уголках глаз мелькнуло что-то тёплое, растерянное.

— Значит, вдвоём, — сказал он.

— Пока — вдвоём, — кивнула она. — А дальше посмотрим, кто из нас выстоит первым.

Он усмехнулся криво, устало, но в этой усмешке было согласие:

— Договорились.

Лучина догорела, осталась только тонкая полоска дыма, вонзившаяся в закопчённый потолок. Ветер из окна тянул сырость, в комнате было холодно, но никто не шевелился — они стояли бок о бок, молча, смотрели на чёрную воду Волхова, как двое, которым известно: впереди — не тишина, а всего лишь короткая передышка между бурями.

Владимир стоял у стола, склонившись к потускневшему серебру, как будто искал в отражении не только своё лицо, но и ответ на немой вопрос — узнает ли город в нём князя, примет ли хоть на миг. Свет прыгал по кольчуге, коротко и сухо звенели кольца, когда он застёгивал ремень, поправлял меч. Каждое движение было резким, отточенным, будто отдавал себе немой приказ: держись, не дрогни, не выдай усталости.

— Даней будет столько, сколько скажу я, — медленно произнёс он, проверяя, как звучит голос, слушая себя со стороны. — Не хотят — пусть платят лесом, рыбой, хоть чем. Главное, чтобы был порядок, а не этот сброд.

Кира сидела у очага, лицо в полутени, рука медленно мешала отвар в тяжёлой чёрной посуде. Пламя отражалось в зрачках, губы поджаты.

— Рыбой порядок не удержишь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, но голос лёгкий, ровный, будто осенний дождь за стеной.

— А чем тогда? Словами, что ли? — он резко обернулся, кольчуга скрипнула. — Они слова за еду не примут. Им князь подавай, не сказочника. На сказки у них — свой рассказчик найдётся.

— Им нужен свой, — отозвалась Кира, взгляд не менялся. — А ты — из Киева. Чужой.

Он усмехнулся, уголком губ, горько:

— Ну и что? Я не виноват, что мать — из рабов. Я таким родился.

— Здесь не про вину, — сказала она тихо. — Здесь — про чужого. Они не терпят чужих, не зовут к очагу, не делят хлеба.

— Я не прошу, чтобы любили, — усмехнулся он, жест стал резче. — Пусть хотя бы боятся.

— Боятся они только вместе, — спокойно возразила Кира. — А вместе — никого не слушают. Тут страх общий, а решение — чужое.

Он поднял брови, взглянул на неё с интересом, будто услышал что-то новое, важное, не сразу уловимое.

— Ты предлагаешь что — ласкать их, что ли? — усмехнулся он, не оборачиваясь, взгляд снова скользнул по зеркалу.

— Предлагаю не орать, — спокойно сказала Кира. — Здесь громкий голос мало что меняет, только обостряет слух.

Он коротко хмыкнул, отступил от серебра, потянулся к ремню на поясе.

— Князь, который не орёт, — это уже не князь, — бросил он с раздражением, в голосе прозвучал вызов, как на поле боя.

— Князь, который кричит, — выглядит как мальчишка, — заметила она, не повышая голоса. — Снаружи это видно особенно ясно.

Он резко повернулся к ней, губы дрогнули, будто не решил — обидеться или рассмеяться.

— Ты сейчас мне советы даёшь? — спросил он, чуть мягче.

— Нет, — ответила Кира просто. — Просто говорю, как это выглядит со стороны.

— Со стороны у тебя отвар, а у меня — вече, — буркнул он, снова обращаясь к своему отражению. — Там сотни мужиков, и каждый уверен, что умнее меня.

— И будут правы, если ты выйдешь туда только с речью о дани, — сказала она. — Такого там каждый второй может.

— А с чем, по-твоему, выходить? С песней, что ли? — скривился он, едва заметно.

— С вопросом, — ответила она, не отводя взгляда.

Он нахмурился, прищурился, будто что-то стало мешать под кожей.

— С каким ещё вопросом? — нахмурился он, бросая взгляд через плечо.

— С простым, — сказала Кира спокойно. — Что им нужно. Чего они сами хотят. Пусть скажут вслух.