Чтение онлайн

— Посмотрим, — сдержанно кивнул посадник, глаза не отводил.

Толпа снова загудела, шум стал гуще, злее. Кто-то запустил в сторону помоста ком грязи — тот ударил по сапогу Владимира, брызги разлетелись по доскам.

— Пошёл прочь, робичич!

— Нам своих хватает, без киевских поучителей!

Добрыня шагнул вперёд, плечом загородил Владимира, словно заслоняя от ярости и презрения толпы.

— Всё, княже. Хватит, — тихо сказал он, взгляд в сторону, рука крепко держит за локоть. — Уходим.

— Я не... — начал было Владимир, но Добрыня резко перебил:

— Уходим! Сейчас же.

Владимир бросил взгляд вниз — в эти искажённые яростью лица, в сотни глаз, полных недоверия, злобы, подозрения. Грязь хлюпала под сапогами, слова летели, как камни.

Он сплюнул в сторону, коротко кивнул, сжал плечи и, не оглядываясь, шагнул прочь с помоста.

— Запомните, — крикнул он через плечо, голос звенел, будто рвался сквозь дождь, — день придёт — вы сами просить станете!

Толпа захохотала — смех был злой, хриплый, будто выворачивал воздух. Кто-то выкрикнул:

— Просить? У тебя? Разве что головы на плахе не снесёшь!

— Иди к своей матери, робичич, — крикнули из задних рядов. — Там тебе и место!

Добрыня крепко взял Владимира за локоть, потянул вниз, через мутную грязь помоста.

— Не оглядывайся, — шепнул он быстро, затаив дыхание. — Не дай им видеть, что тебя задело.

— Задело, — сквозь зубы процедил Владимир, шагал тяжело, но не сбавлял шага. — До костей.

— Потом, — коротко бросил Добрыня. — Сейчас — шагай, не останавливайся.

Они шли к выходу, по щиколотку в жиже, грязь всасывала сапоги, отрывистый звон вновь ударил с помоста — кто-то нарочно бил в колокол, будто гнал их со двора, провожал этим смехом.

Толпа гудела, как осиное гнездо, голоса не смолкали ни на миг, пока Владимир с Добрыней не скрылись за воротами дворища.

Только у самой стены Добрыня выдохнул.

— Теперь понял, где ты?

— Понял, — глухо отозвался Владимир, взгляд стеклянный, губы побелели. — В болоте. Среди тех, кто решил: князь — ровня, а не хозяин.

— Не болото, — буркнул Добрыня, оглянулся на ворота, на грязные следы, — вольный город, княже. Тут иначе не выйдет.

— Вольный… — усмехнулся Владимир, но улыбка была злая, вымученная. — Пока не почувствует твёрдую руку.

Добрыня посмотрел на него внимательно, в голосе была усталость, как у человека, который слишком многое повидал:

— Только не торопись, княже. Тут руку скорее откусят, чем пожмут.

Владимир не ответил, только смотрел на вечевой колокол, что звенел вдалеке — в этом звуке слышалась насмешка, и вся площадь будто выдыхала: «Ты чужой».

«Они смеются, — подумал он, чувствуя, как что-то тяжелеет внутри. — Смех — хуже крика. Но скоро посмотрим, кто будет смеяться последним».

Дверь с грохотом ударилась о стену — сверху посыпалась серая, тяжёлая пыль. Владимир вошёл в терем тяжело, будто зверь, который попал в западню: плечи расправлены, дыхание резкое, сапоги до верха забрызганы грязью, плащ висел мокрый, слипшийся. Рука так сжимала пояс, что побелели костяшки — будто собирался переломить ремень пополам.

Первым делом он схватил ближайший стул, с размаху метнул о стену — дерево треснуло, ножка, отлетев, ударилась о лавку, отскочила и осталась валяться подле стены. Слуги, что толпились у печи, сразу пригнулись, прижались к стене, глаза у них стали круглыми, как у испуганных птиц.

— Эти псы! — закричал Владимир, голос его сорвался, захрипел. — Эти, мать их, смерды!

Он подскочил к столу, одной рукой опрокинул его, кубки покатились по полу, мёд хлынул тёмной лужей, смешался с грязью, принесённой на сапогах, всё вокруг стало липким, скользким, как сама злость.

— Смеются! — крикнул он, дыхание рвалось коротко, будто не хватало воздуха. — В глаза смотрят и ржут, как волки!

Он ходил по комнате, крупно, шаги отмеряли злость, кулаки дрожали — в каждом движении была сдержанная, жгучая обида, что не находила выхода.

Кира вошла спокойно, ни одним жестом не выдала тревоги, в руках держала кувшин, в котором звякнула вода — тонко, как нота.

— Всё цело? — спросила она негромко, голос ровный, будто шептала в темноту.

— Что? — рявкнул он, обернувшись, глаза горели лихорадочно.

— Меч. Не сломал ещё? — сказала она, подходя к уцелевшему углу стола. Поставила кувшин, крышку сняла.

Он зло метнул в неё взгляд — короткий, как удар плетью.

— Не до шуток мне.

— Не шучу, — спокойно ответила она. — Пей.

— Не хочу.

— Всё равно пей, — упрямо повторила Кира.

Он не ответил, только продолжал метаться по горнице, взгляд его цеплялся за стены, будто искал, что бы ещё опрокинуть, что бы расколоть в этом доме — хоть что-то, что поддастся под рукой.

— Эти... — выдохнул он, глаза красные, голос срывается. — Я стою, говорю им — порядок, дружина нужна, защита, а они... будто пьяные. Каждый орёт своё. Один в лицо бросил — “робичич”! Ты слышишь?!

— Слышала, — спокойно ответила Кира. — Весь город слышал.

Он резко обернулся, взгляд уколом.

— Значит, и ты смеёшься?

— Я — нет, — покачала головой Кира. — А вот они — да. Потому что ты дал им повод.

— Повод?! — взорвался он. — Я им приказ дал!

— Приказ — не повод, — мягко сказала она, глядя прямо. — Это вызов.

Он нахмурился, губы дрожали, не верил:

— Что ты несёшь?

— Там, где все равны, приказ — как удар в лицо, — медленно объяснила она.

— Они не равны! — заорал он, будто хотел перекричать всё дворище. — Они — смерды, я — князь!

— Для них — нет, — тихо, но твёрдо сказала Кира. — Для них ты чужой, пока не станешь нужен. Пока не станешь своим — ты никто.

Он остановился на месте, дыхание тяжёлое, плечи дрожат.

— Значит, я должен унижаться? Перед ними?

— Нет, — просто ответила она. — Просто не орать.