Чтение онлайн

— А потом что? Спрашивать каждого по отдельности? — усмехнулся Владимир, уже привычно, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Князь не просит, Кира. Князь решает.

— В Киеве, может быть, — сказала она, поднимая голову. — А здесь всё наоборот.

Он застегнул последний ремень, потянулся, кольчуга сухо звякнула о пояс. В движениях была привычная сила, но теперь и настороженность.

— Веча боятся только те, кто не знает, зачем пришёл, — отрезал он. — А я знаю.

— Знаешь, что хочешь сказать — или что хочешь показать? — тихо спросила Кира, наливала отвар в чашу, но глаза не отрывала от него.

— Разницы нет, — коротко бросил он. — Я покажу им, кто здесь хозяин.

— Тогда они тебе покажут, где дверь, — ответила она, не улыбаясь, просто констатируя.

Он замер, словно слова ударили его неожиданно, потом усмехнулся, глядя исподлобья, с вызовом.

— Ты всё наперёд видишь, да? Всех просчитываешь?

— Нет, — спокойно ответила Кира. — Просто я читала про них. Про этот город, про вече.

— Опять твои книжные байки, — отмахнулся он, бросая взгляд на пол. — Здесь не так. Здесь всё иначе, чем в книгах.

— История редко иначе, — сказала она тихо. — Просто повторяется другими словами, другими лицами.

Он подошёл ближе, взгляд стал внимательней, почти мягким — но в движениях всё ещё была жёсткость, как у зверя, что ещё не решил: ударить или обнять.

— Ты что, думаешь, я не справлюсь? — бросил он, пристально глядя в лицо Кире.

— Думаю, — медленно ответила она, — ты не должен идти туда с мечом в руках.

— Меч — это знак власти, — огрызнулся он. — Без меча князь не князь, а мальчишка.

— А неуместный знак — это уже слабость, — сказала Кира тихо. — Они всё заметят. Им ничего не стоит рассмеяться прямо в лицо.

Он резко отодвинул лавку, сел, бросил ремень на стол, грохнул мечом по дереву, будто хотел этим шумом заглушить её слова.

— Значит, по-твоему, мне туда в одной рубахе идти, как простолюдину? Сидеть наравне со всеми?

— Не как простолюдину, — мягко ответила Кира. — Как умный человек. Там силу видят не в железе, а в том, кто умеет держать себя.

Он замолчал, смотрел на закопчённую стену, пальцы нервно постукивали по столу. С улицы в окно тянуло влажным ветром, пахло Волховом, прелым мхом и сырой землёй. Вода у берега шуршала, будто подслушивала разговор.

— В Киеве бы никто не посмел со мной спорить, — глухо сказал он, будто себе, но и ей тоже.

— Потому что там тебя знали, — мягко напомнила Кира. — Здесь не знают. Здесь ты чужой.

— Узнают, — процедил он, губы сжались в упрямую линию.

— Главное — чтобы не слишком рано, — спокойно сказала Кира. — Пусть сначала поймут, зачем ты здесь.

Он посмотрел на неё с раздражением, глаза вспыхнули — но за этим огнём сквозила не злость, а усталость.

— Ты не веришь, — бросил он, пристально глядя на неё, в голосе дрожала усталость.

— Верю, — спокойно сказала Кира. — Только не в твой способ.

Он медленно взял чашу, сделал глоток, скривился.

— Горько, — пробурчал он.

— Зато помогает, — ответила она. — От головной боли.

— У меня не голова болит. У меня терпение заканчивается, — он опустил чашу на стол, взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Тогда береги терпение, — посоветовала Кира. — Оно тебе нужнее, чем меч. Тут так — кто первым сорвётся, тот проиграл.

Он встал, подошёл к двери, но не открыл её сразу, задержался на пороге, плечи напряжённые, будто готовился к бою.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, голос низкий, — я должен выйти к ним, как князь. Если покажу хоть тень слабости — разорвут. Тут долго не церемонятся.

— А если покажешь зубы — испугаются и уйдут, — тихо сказала она. — Итог всё равно будет один: отступят, но не поверят.

Он резко повернулся, взгляд острый, прямой.

— Что же мне делать? Молчать?

— Нет, — мягко сказала Кира. — Слушать. Пусть сами наговорят. Услышь, что ищут, чего боятся.

— А если начнут глумиться? — недоверчиво спросил он.

— Не отвечай сразу, — спокойно ответила она. — Пусть глумятся. А потом скажи: у князя уши есть, а руки — тоже.

Он усмехнулся, в уголках губ мелькнуло что-то живое, почти благодарное.

— У тебя язык острый, — усмехнулся он, шагнул ближе, остановился совсем рядом, глаза упрямые, прямые.

— А у тебя — голова горячая, — ответила Кира спокойно, не отводя взгляда.

Он посмотрел на неё испытующе:

— Думаешь, я проиграю?

— Думаю, что если не сегодня, то завтра тебя всё равно попробуют, — мягко сказала она. — Здесь иначе не бывает.

— Пусть попробуют, — бросил он, губы скривились в твёрдую линию.

— Тогда не будет права на ошибку, — тихо сказала Кира, и голос её стал почти шёпотом.

Он стоял перед ней, не мигая, тяжело дышал. Потом молча подошёл к лавке, взял шлем, ремни затянул туго.

— Ладно. Посмотрим, кто кого, — бросил он через плечо.

Кира подняла глаза, долго смотрела ему вслед, но не приблизилась.

— Владимир, — сказала она негромко, — не кричи первым. Пусть крикнут они.

Он кивнул коротко, взгляд в пол.

— У тебя странная вера, Кира. Без огня.

— Просто я видела, как огонь сжигает изнутри, — спокойно сказала она.

Он не ответил, ремни долго не слушались, руки дрожали — то ли от злости, то ли от усталости. Когда уже собирался уходить, бросил на пороге, не оборачиваясь:

— Если не вернусь к вечеру, не жди.

— Вернёшься, — отозвалась Кира, голос ровный. — Только не тем, кем уйдёшь.

Он остановился на миг, усмехнулся без радости, взгляд его стал тяжёлым, как осенний дождь, и шагнул за дверь.

— Ты иногда говоришь, как колдунья, — пробормотал он на пороге, не поднимая глаз.

— А ты — как человек, который верит только в меч, — ответила Кира, тихо, почти ласково.

Он коротко хмыкнул, тяжело вздохнул, опустил голову, словно вдруг отяжелел, и вышел, не оглянувшись.

Кира осталась одна в полутёмной горнице. На столе в глиняной чаше медленно колыхался отвар, от него поднимался тонкий, почти невидимый пар, в воздухе стоял горьковатый запах трав. С окна тянуло ледяным холодом и сыростью, по стене ползли тени — будто сама река Волхов прислушивалась к их недосказанному разговору, ждала, кто первым оступится, кто первым поддастся. Снаружи — ни звука, только редкий плеск воды, долгий и вязкий, как тягучее ожидание.