Чтение онлайн

— Так, по-твоему, я должен молчать, когда они кричат?

— Именно тогда и надо молчать, — сказала Кира, взгляд стал холоднее. — Чтобы им стало страшно от тишины.

Он усмехнулся криво, чуть склонил голову, будто не верил, но слова её остались в воздухе — тяжёлыми, как грозовая туча.

— Тебя послушать, я должен быть камнем, — зло бросил он, в голосе сквозила усталость, почти обида.

— Лучше камнем, чем горящей соломой, — спокойно сказала Кира, и глаза её оставались твёрдыми, холодными.

Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть этот день, потом сжал виски — голова ныла, гудела, мысли путались.

— Они мне не подчиняются, — выдавил он, взгляд в пол. — Даже не слушают. Стою перед ними — воздух, не князь.

— Потому что ты пытаешься заставить, — ответила она. — А тут не заставляют. Тут выжидают.

— А как иначе? — спросил он почти растерянно. — Я им не брат, не сосед, не судья. Я — князь.

— Сначала дай им сказать своё, — медленно произнесла Кира. — Пусть выкричатся. Потом сделай по-своему — но так, чтобы они решили: ты услышал. Тогда примут. Тогда будут слушать.

Он фыркнул, усмешка вышла нервная:

— Обман, значит?

— Политика, — отрезала она. — Умение выживать среди сильных.

Он посмотрел на неё исподлобья, будто выискивая подвох:

— А ты откуда знаешь, как с вечем говорить?

— Я читала, — просто сказала Кира.

— Опять твои книжки! — бросил он раздражённо, шагнул к столу. — Здесь не твой век, не твои правила!

— А у людей — те же головы, — сказала она спокойно, — только бороды длиннее, да слова злее.

Он отвернулся, схватил кубок, налил воды, выпил залпом, жадно, будто жажда могла унять всё то, что кипело внутри.

— Всё у них не так, — пробормотал он, пальцы сжались на кубке. — В Киеве бы я только слово сказал — и всё. А тут каждый второй думает, что может на князя пальцем тыкать.

— Так и думает, — спокойно сказала Кира, — пока не докажешь обратное.

— Докажу! — резко бросил он. — Пусть попробуют ещё раз рот раскрыть. Я им покажу, кто тут правит!

— Покажешь мечом? — спросила она, внимательно глядя.

— А чем ещё? — устало огрызнулся он.

— Умом, — тихо ответила Кира.

Он усмехнулся, коротко покачал головой, будто не верил ни в ум, ни в совет.

— Умом их не возьмёшь. Где ум — там и хитрость. А они хитрее, чем кажется.

— А ты — злее, — спокойно возразила она. — Этого хватит, чтобы выстоять.

Он сел на лавку, плечи опали, глаза уставились в пол — там было только грязное пятно, следы сапог, тень от ножки стола.

— Мне хотелось их ударить, — признался он глухо. — Одного, второго, всех, кто кричал. Просто — чтобы замолчали.

— А они бы ударили в ответ. Толпой, — тихо сказала Кира. — Тут только толпой и живут.

Он посмотрел на неё пристально, в глазах темнело:

— И ты не боишься, что меня убьют?

— Бояться бесполезно, — ответила она. — Надо считать.

— Что считать? — спросил он.

— Сколько нужно, чтобы тебя приняли. Не сломали, а приняли.

— Никогда, — глухо бросил он. — Никогда не примут.

— Примут, — тихо сказала Кира, — если начнут бояться не твоей ярости, а твоей тишины.

Он хмыкнул, не поверил, но на миг в лице мелькнуло сомнение — будто где-то на краю мысли промелькнул свет.

— Ты всё про тишину, — пробормотал он, голос стал тише, почти усталый.

— Потому что тот, кто кричит, всегда теряет, — ответила Кира, шагнула ближе, её тень упала на пол.

Он опустил голову на руки, пальцы вцепились в волосы, плечи дрожали.

— А если я не могу по-другому? — спросил он глухо, едва слышно.

— Придётся, — спокойно сказала она, подошла ближе, положила ладонь ему на плечо, тепло и твёрдо. — Пока ты кричишь — они слышат только шум, и всё. Слова тонут.

— А если я замолчу? — поднял он голову, глаза мутные, как вода перед бурей.

— Тогда услышат смысл, — тихо сказала Кира, взгляд её стал мягче.

Он посмотрел на неё долго, будто пытался поверить, будто ждал подвоха.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да, — отозвалась она, не колеблясь.

— А если нет?

— Тогда погибнешь с умом, а не с пеной на губах, — ответила она просто.

Он коротко рассмеялся — смех был глухим, без радости, но в нём впервые за весь день скользнуло что-то человеческое, живое.

— Страшная ты женщина, Кира.

— Живая, — мягко сказала она. — Остальное — придёт.

Он глубоко вдохнул, провёл рукой по волосам, взгляд стал яснее, будто шум ушёл, осталась только усталость и решимость.

— Завтра соберу их снова, — сказал он, будто решался на ещё одну битву.

— Завтра — нет, — отозвалась Кира. — Пусть остывут. Дай им время обсудить, погудеть. Завтра слова будут только злее.

— А если разбегутся? — он смотрел, как по полу медленно растекается мёд.

— Не разбегутся, — спокойно сказала она. — Любят спорить — значит, вернутся. Им важнее крикнуть, чем уйти.

Он кивнул, задумчиво следя за липкой полоской мёда на полу, где грязь сливалась с тягучей сладостью. В этом было что-то унизительное, будто остаток его власти растёкся под ногами.

— Гадко всё это, — выдохнул он, голос глухой, как после драки.

— Зато честно, — сказала Кира. — Здесь всё сразу видно. Кто за кого, кто против. Ни тайных улыбок, ни заговоров.

Он встал тяжело, будто из-под него ушла сила, в каждом движении чувствовалась усталость долгого боя.

— Ладно. Сегодня — без мечей, — произнёс он, посмотрев на заляпанный грязью пол.

— И без мебели, — спокойно добавила она, взгляд скользнул по обломкам стула и опрокинутому столу.

Он посмотрел на обломки, губы скривились, будто укусил себя за память.

— Новый сделаю. Крепче.

— Главное — чтобы не такой горячий, — улыбнулась она уголком губ.

Он усмехнулся, в глазах промелькнуло что-то упрямое.

— Это уж не ко мне.

— Именно к тебе, — спокойно сказала Кира, не отводя взгляда.

Он не ответил, подошёл к окну, уставился в ночь. Волхов за окном серебрился, тянулся серой лентой вдаль, и в этой реке отражалось всё: и их усталость, и холод, и упрямство, и медленный, вязкий страх перед завтрашним днём.