Чтение онлайн

Они ехали дальше, не ускоряясь, шаг за шагом, будто растворяясь в этом почти прозрачном свете. Лошади двигались ровно, дыхание было слышно над сырыми кронами — как будто всё вокруг стало легче, но тишина всё равно оставалась прежней, вязкой, пропитанной холодом.

За их спинами город уже начинал просыпаться: где-то далеко, в той стороне, откуда они пришли, раздавались глухие отголоски жизни, тяжёлые удары железа, далёкий звон.

Грязь чавкала под копытами так, будто под ними ломалось что-то зыбкое, живое, сопротивляющееся до последнего. Лошади шли тяжело, будто каждый шаг тянул за собой цепь, — ноздри у всех в отряде были забиты холодной влагой, а плащи пропитались сыростью и тянули вниз, ледяные, как свинец. Кира держалась за луку седла одной рукой, другой прижимала к себе Братислава. Он грел бок, как маленькая печка, но это жалкое тепло отдавалось резкой болью в её плече и пояснице; казалось, тело ныло единым сплошным узлом.

Варяг впереди выругался — грубо, с надрывом, — когда его конь оступился и почти по колено ушёл в вязкий чёрный торф. Грязь чмокнула, обхватив ноги животного, и варяг судорожно натянул поводья.

— Да чтоб тебя… вытаскивай, скотина… — голос у него дрогнул, будто он говорил не коню, а трясущемуся внутри себя страху.

Владимир сразу повернулся; движение было резким — плечи дрогнули под мокрым плащом.

— Не дёргай! Руку сломаешь. Подводи под брюхо, — сказал он твёрдо, будто отдавал приказ не человеку, а самой трясине.

— Я подводил уже! — варяг процедил злым шёпотом, оглядываясь, — тут дна нет!

— Есть, — отрезал Владимир. — Просто дальше. Левее бери. На кочку, — голос его прозвучал так, словно он видел эту кочку сквозь грязь и туман.

Кира попыталась направить своего коня чуть правее, где земля казалась суше и порельефнее. Она наклонилась, повод чуть натянулся — и конь, будто почувствовав эту слабую надежду, фыркнул резко, тревожно, ударил воздух копытом и тут же увяз глубже, рванув седло вниз вместе с ней.

Её дыхание сбилось; Братислав коротко пискнул, ткнувшись лбом ей в ключицу.

«Только бы не свалиться».

— Владимир… — она выдохнула в холодный влажный воздух, голос сорвался и исчез в сыром тумане. — Он не идёт. Я не могу…

— Держи повод короче! — он бросил взгляд назад, в глазах его мелькнула тревога, будто и он чувствовал эту безысходность сдавленных пальцев. — Ты его отпускаешь слишком.

— У меня руки… — она стиснула зубы до боли, едва не стёрла губы в тонкую линию. — Они мокрые, я не чувствую пальцев.

Он подъехал ближе, конь его шумно вздохнул — пар вырвался из ноздрей, словно тот тоже страдал. Владимир перехватил её коня под уздцы, потянул резко, хмурясь, как будто спорил не с животным, а со всеми бедами этой дороги, с ливнем, с усталостью, с немеющими руками.

— Вот так. Он понял. Теперь сама, — он резко отпустил повод, взгляд бросил коротко, как приказ.

— Я стараюсь! — раздражение вырвалось у неё слишком резко, звук резанул по уху и ей самой.

— Тише! — он снова оглянулся, в голосе сквозила сдержанная злость. — Лес глухой, но звук идёт.

— Я не кричу, — сказала она сквозь зубы, но голос всё равно дрогнул, словно ветка в ледяном ветре.

— Кричишь, — бросил варяг сзади, его слова прозвучали тяжело, без участия, словно камень в грязи. — Нам всем слышно.

Она зажала рот губами, крепко, до белых костяшек пальцев, — «Если бы вы знали, как мне больно», — мелькнуло у неё в голове, но вслух не сказала, не сейчас, некогда — лошади топтались, грязь чавкала всё сильнее.

Владимир снова повернулся вперёд, лицо его сжалось, будто внутри что-то горело, но снаружи — только холод, только путь и мрак:

— Двигаемся! До сухой тропы ещё верста, — прозвучало это тяжело, как приговор, и треск веток под копытами стал вдруг громче, будто сама дорога слушала их голоса.

— Верста? — один из варягов протянул эту меру расстояния с долгим выдохом, голос его был груб и растянут, будто сама дорога в грязи. — Ты сказал — чуть-чуть.

— И что? Чуть-чуть — это пока не сдохли, — отрубил Владимир. Слова его звучали сухо, жестко, будто лязг металла в темноте.

Кира перехватила поводья, плечи у неё ссутулились под мокрой тканью, всё тело ныло, словно каждая мышца сдалась. Братислав начал ворочаться, маленькой головкой ткнулся ей в ключицу, скользнул щекой по её шее.

— Он проснётся.

Варяг, который ехал ближе всех, хмыкнул, фыркнул носом — не то усмешка, не то усталость:

— Пусть просыпается. Главное — не орёт, — ответил он, даже не повернув головы, смотря прямо перед собой, будто боялся встретиться с её взглядом.

— Он не орёт, — она резко, почти с вызовом. — Он никогда…

— Кира, — перебил её Владимир. — Сейчас не время, — голос его стал низким, тяжелым, будто навалился на неё всем своим весом.

— А когда? — она сорвалась почти непроизвольно, слова вырвались сами, горячие, наполненные усталостью и страхом. — Когда мы провалимся в болото? Или когда нас найдут? Или когда он простынет?

— Достаточно, — сказал он глухо, почти не поднимая головы. — Я не спорю с тобой. Просто… едем.

Она отвернулась, шмыгнув носом, холодный воздух резал ноздри. Губы стали солёными, будто сама злоба просолила их изнутри.

«Если бы хоть раз он сказал нормально… хотя бы раз…».

Но Владимир уже снова был впереди — тёмная, плотная фигура между сырых сосен, в мокром плаще, с которого тяжело клубился пар. Он будто растворялся в тумане и снова выныривал, становясь для неё и опорой, и стеной.

Через какое-то время тропа стала плотнее, под ногами лошадей почва перестала чавкать, земля приподнялась, но сам лес сжался, стал теснее, злее. Ветки били по плечам, цеплялись за плащ, стягивали с головы капюшон. Один из варягов не выдержал:

— Княже… может, обойдём? Тут же не пройти, клянусь… — он говорил сипло, задыхаясь, будто сам воздух был густым, как мёд.

— Пройдём, — отрезал Владимир, его голос в этой сырой тьме звучал, как удар по кованой двери. — Это короткий путь.

— Сомневаюсь, — пробурчал варяг, оглядываясь, пряча глаза.