Чтение онлайн

— Кроме него самого, — закончила я.

— Да. И когда ему показали те снимки...

— Это была ложь.

— Он уже знает, — тихо сказала Маша.

Я замерла. Чайная ложка звякнула о блюдце.

— Что значит — знает?

Маша выпрямилась и посмотрела мне в глаза.

— Сегодня ночью Олег привёз ему доказательства. Игорь раскололся. Он признался, что фабриковал компрометирующие материалы по прямому заказу Виктора. Артём сидел в кабинете до рассвета. А утром пришёл ко мне и спросил, знаю ли я, где ты.

Сердце забилось где-то в горле.

— Что ты ответила?

— Ничего. — Маша чуть улыбнулась. — Но спросила: «Если бы она была здесь, что бы ты ей сказал?»

— И что он?

— Он сказал: «Что я идиот. И что я никогда не переставал...» — и осёкся.

Я закрыла глаза. Никогда не переставал. Что именно? Любить? Ждать? Надеяться? Я не знала продолжения этой фразы, но даже её обрывок отозвался во мне такой острой болью, что перехватило дыхание.

— Ты должна поговорить с ним, — добавила Маша. — Сегодня. Сейчас.

— Я боюсь, — призналась я шёпотом.

— Чего?

— Что он снова оттолкнёт. Что я не вынесу этого второй раз.

Маша сжала мои пальцы.

— Он на коленях. В переносном смысле — пока. Дай ему шанс встать.

Весь день я провела как в тумане. Перечитывала дневник отца, пытаясь расшифровать его подсказки о других спрятанных документах — тех, что лежали где-то в подвале особняка. Отец писал: «Ищи правду в доме». Но где именно в доме? В подвале? На чердаке? В стенах? Ответа пока не было. Я отложила дневник и подошла к окну. За стеклом кружились редкие снежинки — первые в этом году. Сад постепенно укрывался белой пеленой, и в этом было что-то успокаивающее. Словно природа обещала: после самой тёмной ночи наступает рассвет. Даже если эта ночь длилась слишком долго.

Когда стемнело, я вышла из своего убежища.

Дом спал. Маша у себя, Олег где-то внизу, проверяет посты охраны. Я шла по коридору первого этажа, стараясь не шуметь. Половицы под ковром поскрипывали, но тихо, почти неслышно. Я не знала, куда иду — просто ноги сами несли меня к его кабинету. К нему.

Я не дошла. Он стоял в коридоре у окна, глядя в заснеженный сад, и когда услышал мои шаги, обернулся.

Время остановилось.

Он был бледен. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в измятой рубашке без пиджака, с закатанными до локтей рукавами. Его волосы, обычно аккуратно зачёсанные назад, сейчас падали на лоб спутанными прядами. Он выглядел так, будто не спал несколько суток. Будто всё это время провёл в аду и только сейчас, в это мгновение, увидел свет.

— Анна?.. — его голос дрогнул.

Я молчала. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри борются два желания: броситься к нему и ударить. Броситься — за то, что он жив, что он здесь, что он смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение. Ударить — за то, что он не поверил.

Он шагнул ко мне. Один шаг. Другой. Остановился в метре.

— Ты здесь, — прошептал он. — Ты всё это время была здесь.

— Маша спрятала меня, — ответила я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — После того, как твои люди вышвырнули меня на улицу. После того, как меня пытались убить.

Он вздрогнул. Словно я ударила его наотмашь.

— Я знаю. Про нападение. Олег рассказал. — Он провёл ладонью по лицу. — Я пытался найти тебя. Квартира была пуста, телефон отключён. Я подумал... я испугался, что ты...

— Что я умерла? — я усмехнулась. — Нет. Я жива. Вопреки всему.

Он шагнул ближе. Теперь между нами было расстояние вытянутой руки.

— Я знаю правду. Про снимки. Про Игоря. Про отца. Олег предоставил мне все доказательства сегодня ночью. Я... — его голос сорвался. — Я был идиотом. Я поверил лжи, потому что привык ждать предательства от всех. Но ты... ты единственная, кто никогда...

— Никогда что? — тихо спросила я.

Он не ответил словами. Вместо этого он вдруг опустился на колени. Прямо там, в коридоре, на ковровую дорожку. Его руки обвили мои бёдра, и он прижался лицом к моему животу — туда, где ещё ничего не было видно, но где уже зародилась жизнь.

— Прости меня, — прошептал он хрипло, и я почувствовала, как его плечи дрожат. — Прости, что не поверил. Прости, что выгнал. Прости, что не защитил. Я всё исправлю. Я клянусь. Только не уходи больше. Пожалуйста.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Его тепло проникало сквозь тонкую ткань моего платья. Его пальцы сжимались на моей талии с отчаянной, почти болезненной силой, будто он боялся, что я исчезну, едва он отпустит. Мои руки, до этого висевшие плетьми, медленно поднялись и легли на его голову. Пальцы зарылись в его волосы — те самые, которые я помнила мягкими и влажными после нашей ночи.

— Встань, — сказала я тихо.

Он поднял голову. Его глаза блестели — то ли от слёз, то ли от света луны, падавшего из окна.

— Ты не заслужил, чтобы я тебя прощала, — продолжила я, и его лицо дрогнуло. — Но я не могу иначе. Потому что я...

Я не закончила. Он поднялся одним движением, и его ладони легли на моё лицо. Большие пальцы стёрли влагу с моих щёк — я даже не заметила, что плачу. Его глаза смотрели в мои, и в них было столько отчаянной, обнажённой любви, что я забыла все слова, которые собиралась сказать.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже.

И поцеловал меня.

Этот поцелуй был не как в беседке — жадный, голодный, сорванный. И не как в ту ночь — отчаянный, надрывный, на грани. Он был глубоким и медленным, и в нём было всё: раскаяние, прощение, надежда. Его губы, тёплые и чуть шершавые, двигались осторожно, будто он просил разрешения на каждое прикосновение. Мои ладони легли на его плечи, потом скользнули выше — к шее, к затылку. Я притянула его ближе, и поцелуй стал глубже.

— Пойдём, — прошептала я, отрываясь от его губ.

Он не спросил куда. Просто взял меня за руку и повёл в спальню — ту самую, где мы были счастливы одну-единственную ночь.

Он раздевал меня медленно. Не как тогда — с лихорадочной поспешностью, словно боялся не успеть, — а неторопливо, почти благоговейно. Его пальцы расстёгивали пуговицы моего платья одну за другой, и каждый раз, когда ткань соскальзывала с плеч, он наклонялся и целовал открывшуюся кожу. Плечи. Ключицы. Ложбинку между грудей. Я стояла, прикрыв глаза, и чувствовала, как напряжение последних недель — страх, боль, одиночество — уходит из тела с каждым его прикосновением.

Когда платье упало на пол, он опустился передо мной на колени и прижался губами к моему животу — туда, где ещё ничего не было заметно, но где уже зародилась новая жизнь, о которой он пока не знал.

— Я так скучал по тебе, — прошептал он, и его дыхание теплом разлилось по моей коже. — Каждую минуту. Каждую секунду.

— Я тоже, — ответила я. — Даже когда ненавидела тебя.

Он поднял голову и встретился со мной взглядом. В его глазах больше не было холода. Только тепло. Только любовь.