Чтение онлайн

О том, что правительница серьезно больна, и жить ей осталось не так уж и долго, Аданэй слышал от Нирраса, но ничего больше об этом не знал. Вильдэрин никогда не говорил о ее болезни, а если вдруг в каком-то разговоре кто-то другой касался этой темы, юноша тут же уводил беседу в сторону.

Если лекари пришли к царице сейчас, сразу после того, как она распорядилась привести Аданэя, значит, это не было обычной врачебной проверкой. Видимо, она почувствовала себя плохо, раз срочно потребовалась их помощь.

Как только лекари ушли, страж-привратник сообщил кому-то внутри, что к повелительнице привели раба Айна.

Аданэй был уверен, что сейчас из ее покоев выглянет гадюка Рэме или еще какая-нибудь служанка и сообщит, что сейчас к царице нельзя и чтобы он убирался восвояси. Рэме и правда выглянула, но вместо того чтобы отправить его прочь, кивнула, чтобы заходил.

Царица приняла его не как в прошлый раз, не во внешних покоях и не сидя на возвышении, а внутри, в комнате возле своей спальни, полулежа на кушетке. В простом платье из светлого хлопка, с волосами, собранными в незамысловатую косу, без украшений, худая и бледная, она выглядела далеко не так величественно, как обычно. Видно, что и впрямь чувствовала себя нехорошо, но встречу с ним почему-то отменять не стала. Хотя если подумать чуть лучше, то это объяснимо: ведь ей не пришлось наряжаться ради этого или переходить в более подходящее помещение. И правда, зачем совершать над собой усилия для беседы с каким-то рабом?

Все-таки Ниррас слишком радужно оценивал его шансы оказаться на ложе правительницы. Если бы Аданэй был ей интересен хотя бы самую малость, ее волновало бы и то, как она выглядит в его глазах. Она или перенесла бы встречу, или хотя бы украшения надела. Пусть она царица, но все-таки женщина. В Отерхейне женщины, даже самые знатные, всегда старались предстать перед приглянувшимся человеком в самом распрекрасном виде. А здесь, в Иллирине, так поступали не только женщины, но и мужчины. Однако правительнице, конечно же, было все равно, какой ее увидит невольник Айн.

– Приветствую, Великая! Ты желала меня видеть? – Он поклонился и замер в ожидании.

– Да, Айн, – сказала она и как-то запросто махнула рукой на кресло напротив. – Не стой, присаживайся. Как ты себя чувствуешь? Вильдэрин сказал, что тебе уже намного лучше.

Царица произнесла это так спокойно и безмятежно, будто не она велела его высечь, или будто злополучной порки и вовсе не было, а он всего лишь слегка занемог. И вообще она вела себя так, словно не было ни того разговора, где вскрылась его ложь, ни ее приказа Ниррасу допросить его.

– Благодарю, Великая, – ответил он, усаживаясь на предложенное место. – Я уже вполне здоров.

– Рада это слышать. Советник Ниррас рассказал мне о вашей с ним беседе, и она показалась мне любопытной. Теперь я хотела бы сама уточнить у тебя кое-какие подробности и задать новые вопросы.

– Я с удовольствием отвечу на них, моя госпожа, – улыбнулся Аданэй и посмотрел ей в глаза.

Из Эхаскии Лиммена вернулась встревоженной. Ниррас был прав, утверждая на совете, что Элимер попытается сделать это государство своим союзником, но царица не предполагала, что так скоро. Этому, конечно, способствовала гибель старого региса: как и царица Иллирина, кхан Отерхейна также использовал его смерть как повод и приехал якобы отдать покойному государю последние почести и чествовать государя нового. Разумеется, настоящей целью поездки было привлечь Иэхтриха на свою сторону. Удалось ли кхану сделать это? И что он мог пообещать Иэхтриху взамен? Она-то посулила ему возможность использовать один из иллиринских портов, чтобы отправлять и принимать корабли. А кхан?

Все мысли крутились вокруг этих вопросов, и Лиммена даже устроенный по возвращении пир выдержала с трудом. Разговоры и музыка не радовали, да и аппетита совсем не было. Она то и дело ощущала на себе обеспокоенный взгляд Вильдэрина, стоящего за ее спиной. Он убирал тарелки с едой, почти нетронутой, ставил новые, затем убирал и их.

Последовавшая после торжества ночь с прелестным любовником тоже не принесла Лиммене привычного удовольствия: тревога не оставляла, и это сказывалось на всем. Обсуждения с советниками на следующий день снизили беспокойство лишь чуть-чуть, зато Ниррас предложил ей поговорить с отерхейнским невольником.

В этом был смысл, и она согласилась. Возможно, изгнанник, знающий степную страну изнутри, мог натолкнуть на какую-то мысль. Лиммена немного жалела, что в тот раз погорячилась и велела высечь его – возможно, этим она настроила его против себя, и он теперь будет говорить с ней не так откровенно, как мог бы. Поэтому на этот раз она решила держать себя с ним немного ласковее.

Как назло, хотя и ожидаемо – тревога всегда сказывалась на ней самым дурным образом – за несколько минут до запланированной встречи с Айном ее одолел особенно сильный, болезненный приступ кашля. Она задыхалась, а в груди хрипело и булькало. Лекари сумели немного облегчить приступ, но не более, а потом долго ее осматривали. Лиммена, видя, насколько они взволнованы, вынудила их сказать все как есть. Хотя и сама уже чувствовала, что ей становится все хуже, что бодрая она все реже, а вялая все чаще, но услышать подтверждение все равно оказалось слишком болезненно. Ощущение ускользающего времени становилось все отчетливее. А она еще столько всего не успела! Недоделала, недосказала, недолюбила, недожила…

Пожалуй, именно это чувство, что времени слишком мало, что его не хватит на все, что нельзя терять ни мгновения, и заставило царицу все-таки принять невольника сейчас, невзирая на собственное самочувствие.

Айн вошел, как и в прошлый раз, не выказывая страха, держал себя свободно и выглядел скорее заинтересованным, чем каким-либо еще. И Лиммене это было на руку, так что она предложила ему сесть и заговорила с ним вполне добродушно. Кажется, ему это понравилось, потому что, отвечая на ее слова, он улыбнулся, и улыбка эта отразилась во взгляде.

А все-таки поразительные у этого степняка глаза! Она никогда прежде не встречала такой расцветки: серебро в тонком кольце темного индиго – потрясающе красиво! Да и сам он, нельзя не признать, очень красив. Но удивительно не это – удивительно то, что он настолько красив сам по себе. Чтобы родились такие, как Рэме или Вильдэрин, в невольничьих домах сводили самых привлекательных и способных рабов, иногда даже не в одном поколении. А тут какой-то степняк, который даже не иллиринец (все-таки иллиринцы как народ, в отличие от дикарей, отличаются некоторым изяществом черт). Говорили, впрочем, что кханади Аданэй был недурен собой, но разве кто посмел бы сказать что-то иное о царевиче? Элимера сейчас тоже всячески восхваляли его приближенные и не очень льстецы, ну так и что из этого?

– Скажи, Айн, тебе что-нибудь известно о связях кхана с эхаскийскими принцами, вельможами и регисом? – негромко спросила Лиммена, чуть подавшись вперед.

– Кое-что, Великая. Не слишком много. Твоя поездка туда была как-то связана с Отерхейном?

– Косвенно… Старый государь Эхаскии скончался.

– Гнедер? – удивился Айн, широко распахнув свои удивительные газа. – А я уж думал, что старик и внуков переживет…

Это прозвучало так, словно он был не рабом ей, а одним из вельмож, с которым она решила обсудить политику.

– Для тебя он регис Гнедер, а не старик, – поморщилась Лиммена.

– Разумеется, Великая, извини. Это от неожиданности вырвалось, и я на мгновение забыл, что разговариваю с повелительницей Иллирина.

И снова, как и тогда, его слова были где-то на грани между наглостью и почтительностью, смотря как истолковать.

– Ладно, – подавила она возмущение. – Я тоже забыла, что говорю с сыном одного из младших советников кхана Сеудира. Так поведай же мне, Айн, что ты знаешь об отношениях Отерхейна и Эхаскии.