Чтение онлайн

Он сделал, как она велела, и подал ей бокал, присев возле кушетки. Но когда царица поднесла этот бокал к губам, то прядка волос, выбившаяся из косы, упала в него, и Айн перехватил ее и отодвинул, ненароком и едва заметно скользнув пальцами по щеке Лиммены. В этом движении не было умысла или, по крайней мере, она его не уловила, потому что Айн, видимо, вспомнил, что к ней нельзя прикасаться, и сразу же отдернул руку.

– Извини, Великая, – сказал он и поднялся. – Я могу идти?

– Да. Мы договорим с тобой об Эхаскии, об Отерхейне и всем остальном в другой раз.

Он поклонился и ушел, а Лиммена вдруг поймала себя на смутном ощущении, что предпочла бы, чтобы то его неумышленное движение было умышленным.

***

В течение последующих нескольких недель Аданэй виделся с царицей неоднократно. Казалось бы (причем ему самому тоже), что он уже рассказал ей об Отерхейне, Элимере и тамошних вельможах все, что знал сам и что мог открыть без последствий для себя, но каждый раз обнаруживалось что-то еще. Иногда что-то хорошо забытое, иногда какие-то новые мысли или догадки. Порой они с Лимменой стояли над картой, и Аданэй подправлял на ней какие-то мелочи, касавшиеся Отерхейна. Хотя с тех пор как он был кханади, страна разрослась, но в ее прежних границах он ее помнил, как оказалось, на удивление точно. Стоило закрыть глаза, и карта сама вставала перед глазами.

Царица теперь вела себя с ним куда приветливее и как будто даже начала относиться с чуть большим уважением, почти не упоминая, что он всего лишь раб.

Ниррас уже вовсю праздновал победу, ну а сам Аданэй просто получал удовольствие от этих встреч. Не потому, что так уж жаждал очаровывать царицу (хотя это была часть его уговора с военным советником и необходимое условие), а потому, что наконец-то мог заниматься хоть чем-то, к чему его готовили с детства. Ведь не для того, в конце концов, он родился и вырос кханади, чтобы чесать Вильдэрину волосы и плести ему косы.

Хотя волосы и косы, конечно, тоже никуда не делись. А еще появилась ревность. Юноша ревновал так отчаянно, но так усердно старался это скрыть, что это было даже трогательно. Если бы Аданэй – упасите боги! – оказался на его месте, то сразу, только заподозрив, что слуга может стать соперником, постарался бы каким угодно образом удалить его подальше с глаз царственной любовницы. А если бы не вышло, то хотя бы ославить его перед ней. Ну и, во всяком случае, он не относился бы к этому слуге с той же добротой, что и прежде. Но Вильдэрин относился. По крайней мере, всеми силами пытался. Должно быть, в голове у него всякое крутилось, но выражалось это разве что в ответах на вопросы невпопад, в слабой улыбке, которая казалась бледным подобием былой, в молчаливости и рассеянности, словно мысли его витали далеко.

Хотя Аданэй подозревал, что ревность юноши связана не только с тем, что царица теперь частенько приглашает слугу Айна к себе. Ведь визиты эти всегда проходили в дневное время, никогда не затягивались очень уж надолго и, в конце концов, им было разумное объяснение. Скорее всего, Вильдэрин уловил еще и изменения в поведении Лиммены, в самом ее отношении к нему. Аданэй тоже заметил, что царица зовет к себе наложника чуть реже, чем раньше, а возвращается он от нее чуть быстрее, уже не проводит в ее покоях целые дни или ночи, как случалось до этого.

Неудивительно, что юноша так терзался. Ведь если Лиммена охладеет к нему, то выберет себе другого любовника, и Вильдэрин неминуемо ее потеряет, для него все будет кончено. Он даже на вторых ролях не сможет оставаться подле нее, ведь всем известно, что царица, теряя интерес к одному наложнику, меняла его на другого, и никогда не находилась в отношениях с двумя мужчинами одновременно. По крайней мере, после гибели царя, её мужа. А вот пока тот был жив, поговаривали, что у Лиммены был еще и любовник, отчего напрашивался вывод, что супруг совершенно не привлекал её как мужчина, раз она пошла на опасную любовную связь, рискуя своим положением. Если, конечно, всё это правда, а не глупые сплетни…

Аданэй как мог гнал от себя сочувствие к юноше, потому что оно влекло за собой мучительное чувство вины, испытывать которое ему совсем не нравилось. Это не всегда получалось, и тогда он просто старался не замечать его печали и уныния, хотя и это выходило плохо. Иногда, когда Вильдэрин брался за лиру и начинал играть на ней что-то грустное-грустное, Аданэй уходил из его покоев, спускался вниз и там шел на просторную длинную террасу, в это время года обычно пустующую, вставал у бортика, кутаясь в легкий плащ, и смотрел на осенний сад.

Так он сделал и в очередной наполненный терзаниями Вильдэрина день, облачный, но яркий от осеннего разноцветья.

Никогда прежде Аданэю не доводилось видеть такой поразительной осени, как здесь. Иллиринский край, подобно его жителям, обряжался в золото чуть ли не на глазах. Умирающие в последний осенний месяц листья кружились в причудливом танце и с мягким шелестом покрывали землю. В отсыревшем воздухе, просачиваясь сквозь матовые облака, разливалось нежное сияние.

А в Отерхейне в это время года ярились иссушающие землю ветра, несущие тучу песка и пыли…

Стоило вспомнить о родной стране, и во влажном свежем воздухе Аданэю почудился иной запах – знойной пыли и сухих трав. Знакомый с детства. Перед внутренним взором, словно выплывая из тумана, вырос Отерхейн...

Пронестись бы по его бескрайним равнинам, ощутить, как солнце обжигает кожу, как жаркий ветер дует в лицо, а пыль забивается в ноздри! На закате развести огонь и смотреть, смотреть на чернильное небо над степью и яркие звезды... Или наведаться в лесной охотничий дом, послушать байки Еху… Жив ли еще старик? А если жив, то вспоминает ли Аданэя хоть изредка?

Все-таки он любил свой неласковый край и скучал по нему. Благодатные земли Иллирина Великого не могли заменить родину.

Повинуясь нахлынувшей тоске, он запел. По-отерхейнски. От этого стало горько, и сладко, и больно на душе, ведь с тех пор как он приехал в Эртину, не произнес на своем языке ни слова. Зато теперь родная речь изливалась в песне. Сердце томительно ныло, сжималось и замирало, ведь то звучала песня степи, песня ветров и выжженного зноем неба – песня дома. Узнав ее однажды, забыть невозможно...

Аданэй почти допел, и тут почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Он обернулся.

– А у тебя, оказывается, на диво красивый голос! – сказала царица. – Я и не подозревала. И хотя я не разобрала слова, но твое пение доставило мне удовольствие. Как-нибудь тебе обязательно надо будет спеть на одном из празднеств…

Она задержала на нем взгляд немного дольше обычного и улыбнулась немного ласковее обычного, затем двинулась дальше по террасе и спустилась в сад. Следом за ней шла Рэме. Она тоже задержала свой взгляд на Аданэе, и во взгляде этом горела ненависть. Но теперь, он знал, девушка ненавидит его уже не за былые обиды, а за то, что, по ее мнению, из-за него страдает ее друг.