Чтение онлайн

– Он хотел мне служить не потому, что я любовник царицы, а потому что я это я. Чтобы быть рядом и… – Он не стал продолжать эту фразу. – Поэтому я отказал. Мне казалось, что так будет лучше для него же, я не думал, что все так обернется.

– Так он был в тебя влюблен? – догадался Аданэй.

Юноша промолчал, словно не услышал, а затем с досадой воскликнул:

– Надо было дать мне поговорить с ним! А не казнить сразу! Вдруг это все-таки ошибка, и то был не он? Гнесис совсем не похож… не походил на коварного убийцу, наоборот: несмелый, неуверенный, не способный ответить обидчикам…

– Эти качества вовсе не означают, что их обладатель не может убить, – вспомнил Аданэй Элимера в их юности. – Я сталкивался с похожими людьми.

– Возможно, ты и прав, Айн, – вздохнул Вильдэрин, запустив в озеро каким-то камешком. Раздался всплеск, и по лунной дорожке побежали круги. – Если бы еще и ты погиб, то мне было бы очень сложно найти кого-то, кроме Гнесиса, кто не побоялся бы служить мне. И все равно не могу поверить, что это он! – Юноша мотнул головой. – Или, возможно, просто не хочу в это верить. – Он перевел взгляд с озера на Аданэя и с изменившейся интонацией, будто ему только что пришла в голову новая мысль, сказал: – Тебе, должно быть, неприятно, что я как будто защищаю его или оправдываю. Он пытался тебя убить, а я словно выгораживаю его.

– Это было бы неприятно, – ответил Аданэй, – если бы я знал этого Гнесиса и был бы уверен в его вине. Но я понятия не имею. Не знаю, как с этим здесь, но там, где я жил раньше, стражники и приближенные господ не всегда пытались разобраться, кто виноват в действительности – иногда они просто сваливали вину, на кого проще и удобнее.

Вильдэрин покачал головой.

– Нет, тут другое. Твое отравление расследовали по приказу самой царицы, ее не посмели бы обмануть.

С этим Аданэй поспорил бы, памятуя, что Лиммену обманывал собственный военный советник, но, естественно, Вильдэрину он не стал этого открывать. В конце концов, неведомый Гнесис и впрямь мог оказаться убийцей. Порой влюбленность толкает людей на разрушительные, нелепые и глупые поступки, стоит только вспомнить Элимера с этой его рабыней или несчастную малышку Ли-ли в замке Гиллары. Хорошо, что самого Аданэя до сих пор миновало это несуразное и оттого опасное чувство, и он надеялся, что минует и в дальнейшем.

– Обычно я окунаюсь в озеро, когда сюда прихожу, – сменил тему Вильдэрин. – Вода в нем чистая, теплая и спокойная. Но сегодня настроения нет. А ты поплавай, если хочешь.

Аданэй хотел. Он уже столько времени провел в стенах дворца, а до этого у Гиллары, что начал забывать, что за пределами стен существует целый мир. И пусть эта дикая роща, и это озеро, и ночное небо над ним были всего лишь маленькой частью огромного мира, но даже они дарили иллюзию свободы. Хотя бы ненадолго.

– Там вход лучше, – указал юноша вбок, где между зарослями рогоза виднелся широкий проход.

Скинув плащ подальше от кромки воды, положив на него остальную одежду, Аданэй бросился в озеро и поплыл к противоположному берегу. Вильдэрин не солгал: вода и впрямь оказалась теплой и чистой, без примеси тины. Отплыв довольно далеко, он перевернулся и лег на спину, глядя на звезды и покачиваясь от едва ощутимой зыби. На другой берег, правда, плыть передумал: тот терялся во тьме, и Аданэй сомневался, что доберется туда достаточно быстро – в ночи расстояние обманчиво.

Выбравшись из озера, он поскорее отерся плащом, отмахиваясь от надоедливых комаров, и, одевшись, вернулся к Вильдэрину, сел рядом. Тот лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо. На появление Аданэя даже не шевельнулся, только спросил:

– Понравилось?

– Да, замечательно! – выдохнул Аданэй. – Непривычно теплая и приятная вода. В Отерхейне я такого не припомню. Хотя днем там обычно жарко, но почти все реки берут начало в горах, и оттого быстрые и холодные. И немногие озера холодные тоже, не успевают прогреваться. Зато до чего прозрачные! Видел бы ты, как красиво отражается в них небо, особенно на закате!

– Ты скучаешь по Отерхейну? – спросил Вильдэрин и сам же ответил: – Конечно, скучаешь. Хоть ты там и натерпелся, но все-таки именно там вырос.

– Я старался не думать об этом… но да, скучаю, ты прав. Кроме ужасных воспоминаний меня с ним связывают и хорошие тоже. Кроме людей, мучивших меня, там остались и те, кто был ко мне добр. – Аданэй говорил распевно, с легкой печалью, стараясь привнести в интонацию доверительные нотки. Впрочем, он не лгал, он и впрямь тосковал по родине, по погибшему отцу, с признательностью вспоминал Еху, старого лесника, и некоторых своих приятелей.

– Надеюсь, со временем ты полюбишь Иллирин тоже. – Вильдэрин оторвал голову от земли и снова сел. – Признаться, я тоже порой немного скучаю по своему прошлому. Да-да, понимаю, как это звучит, и что ты можешь подумать, – усмехнулся он. – Вроде: какое уж там прошлое у юнца девятнадцати лет! – Он издал короткий смешок, затем посерьезнел: – Но я имею в виду детство и раннюю юность, еще до царицы. Иногда мне приходилось нелегко, зато в то время я мог запросто говорить с другими невольниками, что-нибудь обсудить или просто посмеяться. А потом одни из них начали осторожничать, больше ни о чем мне не рассказывали, а их смех затихал, стоило им увидеть меня поблизости. Кажется, они считали, что все услышанное я передаю царице. Другие стали чрезмерно почтительны, даже кланялись при встрече, как господину, и всячески старались польстить. Какое-то время я еще пытался все это исправить, а потом плюнул. Тогда многие решили, что я зазнался. Ну а я не стал их разубеждать. Хотят видеть во мне того, кем я не являюсь – их дело. Нет, я ни на миг не жалею о том, как все сложилось, и ни на что не променял бы свое настоящее. Мне кажется, что сейчас я самый счастливый из людей! Но все равно иногда вспоминается то, что было раньше.

Аданэй выслушал его слова в приятном удивлении. Может, слуга Айн наконец-то удостоился его доверия, а может, это место – ночь, озеро, убаюкивающий плеск воды – настроило юношу на воспоминания и разговоры.

– Я тебе верю, но вряд ли способен тебя понять, – покачал Аданэй головой, – ведь моя жизнь проходила совсем иначе, мало что общего.

– Что ж, спасибо за честность.

– Давно ты и царица… – начал Аданэй и умолк, думая, как бы спросить аккуратнее.

Вильдэрин ответил, не дожидаясь, пока он подберет слова:

– Около трех лет.

– Так тебе было всего шестнадцать?

Юноша задумался, подсчитывая.

– Почти семнадцать. Но влюбился я в нее еще раньше, совсем мальчишкой.

Аданэю показалось, будто он ослышался. До сих пор он не думал, что Вильдэрин и правда испытывает к царице любовные чувства. Полагал, будто юноша с ней вместе потому, что, во-первых, она так решила – а кто же в здравом уме станет перечить правительнице? – а во-вторых, это повысило его благополучие, превратив из обычного невольника едва ли не в господина: свои покои, слуги, драгоценности и уровень свободы, недоступный другим рабам. А когда (если) он однажды надоест ей, то наверняка сможет рассчитывать на дальнейшую жизнь в богатстве и праздности где-нибудь в подаренном столичном доме. Ну и помимо прочего, Лиммена была еще и привлекательной женщиной и, самое главное, царицей. Все это, безусловно, делало ее вожделенной для многих мужчин, но все-таки она была вдвое старше юноши. Впрочем, у Аданэя не было уверенности, что Вильдэрин не слукавил. Может, он сказал о своей влюбленности лишь на случай, если его слова дойдут до правительницы.

– Еще раньше? – переспросил Аданэй. – Как это случилось? Если это не тайна, конечно…

К его радости, Вильдэрин был сегодня на удивление словоохотлив и, минуту поразмыслив, ответил.

– Да нет, пожалуй, не тайна… Я рассказывал эту историю Иниасу, да и Рэме тоже о ней знает. Мне лет пятнадцать тогда было, я прислуживал одному из казначеев, человеку вспыльчивому и, что еще хуже, непредсказуемо вспыльчивому. – Вильдэрин запустил камнем в воду и ругнулся. – Терпеть таких не могу. Никогда нельзя было предугадать, что именно его разозлит. Бывало, он снисходительно относился к серьезной провинности, зато в другой день рвал и метал из-за сущей ерунды. В тот день он велел мне принести ему отвар шиповника, а он любил пить его из большой широкой чаши и очень горячим, чтоб почти кипяток. Ну, я и принес. Уже когда открывал дверь в его рабочую комнату, понял, что открывать не стоило: он что-то кому-то очень эмоционально доказывал, но я не успел увидеть кому. В тот же миг, как я вошел, он на меня взъярился. Крикнул: «Ты должен стучать, скотина!» И как ударит по подносу снизу! Поднос подпрыгнул у меня в руках, чаша тоже – и полетела на меня, опрокинулась, отвар брызнул прямо в лицо, в глаза, руки ошпарил. Там, напоминаю, был почти кипяток. Я, понятно, выронил все, завыл от боли, за что получил еще и оплеуху. Да-да, я помню, как говорил тебе, что никогда не знал плети. Это действительно так – плети я не знал. Но оплеухи и подзатыльники знакомы мне не понаслышке.

– Я раньше считал, будто ты жил и взрослел здесь в полной безмятежности. Не думал, что это не всегда было так.

– Конечно, ведь я тебе не рассказывал, а вид у меня довольно изнеженный, чего уж там, – усмехнулся Вильдэрин. – Хотя это немного обманчивое впечатление.

– И что же было дальше?

– Дальше? А вот дальше и случилась – она. Моя царица, – из его груди вырвался тихий вздох, и Аданэй подумал, что, возможно, юноша все-таки не лгал о своей влюбленности. – Сначала я только услышал ее слова, потому что лицо и веки жгло, и я закрыл их руками, будто это могло помочь. Она обращалась к моему господину. Не кричала, даже не повысила голос, но таким холодом обдала, что даже меня в дрожь бросило, хотя отчитывала она другого. Я до сих пор помню ее слова на удивление четко. «И за что же ты его ударил, Харрис? – сказала она таким тоном, знаешь, одновременно вкрадчивым и угрожающим. – Подобная запальчивость – дурное качество для казначея и ведет к убыткам. Дела казны требуют холодной головы, если ты к этому не способен, то тебе здесь не место». Мой господин пытался возразить, что его действия ни разу не нанесли убытка, но царица прервала его. Она спросила: «Разве?» – и подошла ко мне. К этому времени я, конечно, уже видел ее, но боковым зрением – не осмеливался смотреть в упор. Но она подошла, и она легонько приподняла мою голову, и она сама посмотрела мне в глаза. И она повторила: «Разве, Харрис? – Она сказала: – Ты разве не знаешь, как дорого стоят царские рабы? Ты здесь, чтобы сберегать мои богатства, а не лишать меня их. Посмотри, теперь у этого мальчика обожжено лицо. А если шрамы останутся?» Она очень бережно, стараясь не навредить еще сильнее, убрала с моего лица прилипшие пряди волос, а потом заправила их за ухо. Таким легким щекочущим движением, будто перышком коснулась. И она все это время продолжала смотреть на меня, ее глаза находились прямо напротив моих. И вот в этот момент я пропал. Потом она отправила меня к лекарю, и я не знаю, о чем они дальше говорили с Харрисом, но скоро его прогнали из казначеев и из дворца.