Чтение онлайн

Прошла еще вечность. Аданэй уже вконец потерял терпение и хотел выглянуть наружу, поторопить неповоротливых надзирателей, даже шагнул к двери. Но в этот миг она отворилась, и длинный надсмотрщик втолкнул внутрь костлявого человека в гнилом тряпье. Тот распростерся прямо у входа, прикрывая руками голову. И он не был Вильдэрином.

– Это не он, – процедил Аданэй, морщась от крепкой вони, готовый уже рвать и метать от злости.

Но тут кое-что изменилось.

Раб зашевелился, поднял голову и, скребясь, карабкаясь руками по стене, кое-как встал на ноги. И посмотрел на него. Этот взгляд из-под воспаленных век показался смутно и пугающе знакомым.

– Исчезни, – еле ворочая языком, велел Аданэй надзирателю.

Тот исчез. Аданэй шагнул вперед, к этому рабу, и почему-то зажмурился.

Записано Адданэем Проклятым, царем Иллиринским, год 2465 от основания Иллирина Великого

«Едкая вонь ударила мне в нос. Я едва не задохнулся и почему-то зажмурился, а открыв глаза, снова увидел его. И я его не узнал. Передо мной стояло обезображенное существо в проржавелом железном ошейнике, настолько истощенное, изъязвленное, что в нем с трудом можно было опознать человека. Он покачивался на трясущихся ногах и придерживался рукой о стену, чтобы не свалиться вновь на колени. Это существо не могло быть Вильдэрином! Его лицо, разбитое и почернелое, сплошь покрывали кровоподтеки, во взгляде единственного глаза застыла мука, второй глаз закрывала иссине-красная опухоль. И я не мог поверить, что этот жалкий урод, остриженный почти наголо, со следами рваных ран на черепе, с отсеченным ухом и кривым багровым шрамом на прежде гладкой шее когда-то был блистательным красавцем Вильдэрином!

Я мгновенно забыл все, что хотел сказать, что сочинил по дороге. Просто стоял, смотрел и не верил. Потом выдавил:

— Вильдэрин?..

— Вильдэрин мертв, — прохрипел он так тихо и слабо, что я едва расслышал. Его рот, его десны кровоточили, и мне показалось, что у него, может быть, не хватает зубов. — Ты нашел не того. Меня называют доходяга Ви, а еще псина. Как тебе больше нравится, Великий? Я откликаюсь на любое из этих имен.

Если в его словах и можно было уловить какую-то интонацию, то лишь издевку. И, видят боги, я ее заслужил. Мне хотелось выть от жалости к нему, презрения к себе и беспомощного стыда. Но я сдержался.

– Ты меня ненавидишь... Я сам себя ненавижу, – проговорил я. – Но я хочу помочь. Все-таки когда-то я был тебе… другом. Когда-то я был Айном.

Зря я это сказал. Сам почувствовал, что мои слова прозвучали глумливо и глупо. Должно быть, Вильдэрин считал так же, потому что с его разбитых губ сорвалась усмешка и он сказал:

– Я тебя больше чем ненавижу. Тому, что я чувствую, еще не придумали названия.

– Ненавидь, проклинай… Но позволь помочь!

Он молчал. Потом захихикал и спросил:

– А зачем? Чтобы успокоить твою совесть? Дать разыграть благородство? Пусть лучше я умру.

– Но почему? Почему?.. – зашептал я.

Думал – он снова рассмеется, а он ответил. Лучше бы молчал.

– Я уже мертвец, — говорил он. — Посмотри на меня: я больше не человек, а гниющая плоть. Я больше не могу жить, мне незачем жить вот таким и я не хочу этого. Не хочу жить и помнить все то, что со мной творили. Боли стало слишком много, и я ее больше не чувствую. Вообще ничего не чувствую — только хочу отомстить. И моя смерть здесь, в этом проклятом месте — единственная доступная мне месть. Я немного изучил тебя, пока ты притворялся мне верным слугой и другом...

– Я не притворялся! – воскликнул я, хотя знал, что он все равно не поверит. По крайней мере я бы себе не поверил.

Так и вышло. Он ухмыльнулся и продолжил, словно не слышал моих слов. То, что он сказал, показалось мне раскаленной добела сталью, и она вплавлялась в мое сознание. Я никогда не забывал его слов, помню их и сейчас. Они до сих пор жгут.

– Я немного изучил тебя, – его голос был пугающе тихим. – Сначала ты делаешь подлость, а потом извиняешься, коришь себя и думаешь, будто этим искупаешь вину. Но когда я умру — очень скоро, — ты будешь знать, что я так тебя и не простил и что ты уже никогда не сможешь попросить прощения. И я верю — раз уж ты приехал сюда, за мной, — что тебя будет мучить это хотя бы слегка. Ведь ты будешь знать, что я — тот самый человек, который однажды спас тебе жизнь, тот, кто доверял тебе, кто никогда тебя не предавал и не предал бы. И я же — тот самый человек, которого ты раздавил, сломал и уничтожил своим безразличием и жаждой власти. Я сдохну здесь, как больная скотина, в которую меня превратили, и ты будешь помнить об этом.

– Не надо, Вильдэрин, прошу тебя! Замолчи!

Я вопил, чтобы не дать ему продолжить. Хотел оборвать негромкую речь и не услышать слов, о которых догадывался. А он снова гадко хихикнул. Кажется, он и не переставал ухмыляться. И мне стало страшно еще до того, как он снова заговорил.

– Я сдохну здесь, и это станет моей местью. За себя и всех остальных, кого ты использовал и чьи жизни разрушил. И знаешь что? Если ты хочешь хотя бы немного облегчить свою вину, то ты позволишь моей мести свершиться, и ты уйдешь, ты оставишь меня здесь догнивать. Потому что больше у меня нет никаких желаний, потому что это — моя единственная и последняя воля.

Я молчал. У меня не осталось слов. На моем месте их ни у кого не осталось бы. Когда Вильдэрин понял, что я больше не могу оправдываться, не могу уговаривать, что его месть уже удалась, то успокоился. Покачал головой и сказал почти без злости:

– Слишком поздно, Великий… Я ждал от тебя настоящего сожаления когда-то… зачем-то… Но тебе было нужно только мое прощение. Ты его не получил и поэтому избавился от меня…

– Это не так! Я не избавлялся, я хотел для тебя как лучше!

– Или для себя?

…Или для себя. Он был прав, а я опять притворялся. Не только перед ним, но и перед собой.

– Наверное, мне просто было страшно…

– А сейчас?

– И сейчас страшно.

– Чего же ты боишься? Этой рожи? – он указал на себя пальцем. – Я и сам ее боюсь. Но я скоро умру, а вот к тебе, надеюсь, это безобразное чудовище еще не раз придет в кошмарах. И ты будешь помнить, помнить, помнить, что своими действиями и бездействием сотворил со мной все это. Я так хочу. Чтобы ты помнил. И ради этого я готов умереть самой уродливой и позорной смертью.