Чтение онлайн

— Ты принесла его, — сказала шаманка, не глядя на ребенка в руках Шейры, — или он сам привел себя сюда. Я ждала. Я уже говорила с духами, и они встревожены.

– Чем? Почему?

Мэйя-Шу ничего не ответила, но поманила ее за собой, в увешанный птичьими костями шаманский шатер.

Внутри, в неглубокой каменной чаше, чадил слабый огонь, источая густо-сизый дым, а через отверстие сверху просачивался вечерний свет, едва дотягиваясь до стен из кожи и шкур. Воздух – плотный и горький, пропитанный жирным пеплом и запахами сухих кореньев, проникал в ноздри и оседал в горле. С потолка свисали, покачиваясь, связки трав и амулеты из зубов, коры и костей.

Мэйя-Шу развернулась к Шейре, но смотрела как будто мимо нее. Наклонила голову чуть набок, прислушиваясь, повела ноздрями, словно запахи могли ей рассказать больше, чем видимое глазами. Морщинистые пальцы затрепетали над мешочком в руке, будто трогали нечто незримое. Потом шаманка потянулась к стоящему сбоку бубну, натертому до матового блеска, и, держа его одной рукой, другой надела на голову широкую кожаную повязку, с которой густо свисали плетеные ленты и лошадиный волос, плотно закрывая лицо, – теперь мертвецы и злые духи не узнают ее и не уведут за собой.

Она ударила в бубен несколько раз, затем потрясла им и ударила снова.

— Он тихий, — произнесла она глухо. — Слишком тихий для младенца. Даже не кричит… Я чувствую след смерти. Но не его смерти…

Шейра вздрогнула.

— Это... — Она отвела взгляд, прижала сына крепче к себе. — Незадолго до его рождения… я убила… другую женщину.

— Нет, – покачала головой шаманка. – Тут другое. То, что внутри него, было до тебя. Он сам часть этого… кровь смерти… – Она потрясла головой. – Не вижу яснее: все во мгле. Это от отца и от тех, кто был до него, кто был сотни жизней назад… Я чую их след, это след смерти...

Шейра похолодела, и сын в ее руках как будто сделался тяжелее. В животе собрался тугой комок, и в груди поднялось глухое давящее чувство — страх не за себя, а за того, кого привела в мир.

— Что ты хочешь сказать… — начала она, но голос прозвучал, как скрип надломленной ветки. Она откашлялась. — Что это значит? Что с ним будет?

– Может быть, и ничего. Скорее всего, ничего, – прошелестела шаманка, и у Шейры отлегло от сердца, хотя полностью тревога не исчезла. – Это не для него угроза – для других. Ты уже дала имя его душе? – Мэйя-Шу приблизилась, склонилась над Таерисом, затем поднесла ухо к губам Шейры. – Прошепчи мне его.

– Ирэйху-Ше, – еле слышно выдохнула Шейра, и шаманка снова качнула головой.

– Приходящий-вовремя? Почему так?

– Если бы он не пришел, меня бы увезли.

Мэйя-Шу жестом указала Шейре опуститься на шкуру у очага.

— Положи его перед собой и больше пока не касайся. Сейчас он принадлежит не тебе.

Шейра повиновалась, осторожно уложила Ирэйху-Ше и отодвинулась, чтобы ненароком не коснуться. Мальчик пошевелился, но не заплакал. Тихий. Очень тихий для младенца. Шаманка была права.

Мэйя-Шу села напротив, подогнув под себя ноги, и долго смотрела на младенца. Где-то в полутьме она нащупала узкую птичью кость, кусочек обсидиана, блестящий, как черная вода, и шарик пчелиного воска. Все это сложила в глиняную чашу, плюнула туда — резко, с шумом, — и прошептала что-то на древнем наречии, в котором все еще звучали голоса камней и зверей.

Новые удары бубна вышли глухими и медленными, как стук старых сердец. Шаманка покачивалась им в такт, а потом удары стали чаще — ровные и все более громкие, словно кто-то приближался. Мэйя-Шу запела на старом языке, слова которого шипели, шелестели, шептали множеством голосов. Она провела бубном по кругу, словно очертила невидимую границу, затем ударила в него особенно резко – и замерла. Пламя в очаге качнулось, вытянулось языком вверх и снова сжалось.

Шейра дернулась от испуга и почувствовала, как стынет затылок.

— Не идут, — выдохнула Мэйя-Шу. — Не хотят. Слишком многое затянуто. Слишком многое скрыто. Он для них чужой, как если бы пришел из другого мира. Он… закрыт. Закрыт для нас. Это… не знак зла, но и не знак добрый. Это редкость. – Снова удар, глухой и тихий. Мэйя-Шу пошевелила пальцами, будто вплетала в воздух невидимую нить. — Но духи видят его. Они заметили, но не идут. Я буду говорить с ними еще. А пока…

Она достала из своего мешочка маленький клык, обвязала вокруг него нить из сухожилий и протянула Шейре.

— Пока повесь ему на шею вот это. Клык старой лисы, что умерла без охоты и без неволи, в норе — своей смертью. Это тоже редкость. Пусть ее дух пока что будет с ним и научит скрываться от зла.

Мэйя-Шу медленно сняла с головы повязку, показав лицо. Обряд закончился. Лоб шаманки был влажным, дыхание тяжелым. Она посмотрела на Шейру выцветшими глазами и устало произнесла:

— Нужно время. Я буду звать духов снова, пока не откликнутся. Пока не увижу яснее. Тогда смогу сделать для него настоящий амулет, сильный. А этот, – она указала на клык, который Шейра сжимала в руке, — только временный спутник. Дух той лисы, он осторожный и добрый, но не слишком сильный. Пока что твой сын будет с ним под присмотром, но потом… — она помолчала. — Потом ему понадобится нечто большее.

Шейра не спросила, сколько времени понадобится — знала, что у шаманки нет ответа. И знала, что останется, сколько нужно.

— Я подожду, — сказала она. — Мы подождем. Здесь.

Мэйя-Шу едва заметно кивнула и, отвернувшись к чаше с углями, бросила:

– Тогда ступай. Я позову тебя, когда будет нужно.

Шейра медленно поднялась и, забрав Ирэйху-Ше, раздвинула полог и вышла из шатра. Сумерки уже сменились синевой раннего вечера, и воздух после прокуренного дымом шатра показался особенно свежим и влажным. Шейра даже поежилась от прохлады, а потом, петляя по тропке, двинулась к большой поляне.

Оттуда тянуло костром, где-то вдалеке залаяла собака, кто-то окрикнул кого-то по имени, и все это было таким обычным, что шаманский обряд показался сном, причем приснившимся кому-то другому. Но она знала, что это не так и что, скорее всего, ей придется провести здесь больше времени, чем рассчитывала. И вообще-то отчасти Шейра была этому рада. Да, она скучала по Элимеру — по его голосу, по его молчанию и взгляду, то уверенному, как у властителя, то смятенному, как у ребенка, ей уже его не хватало. И все же здесь, среди соплеменников, где все говорили на родном языке, ей было легко и уютно, как, пожалуй, никогда не было в Отерхейне. Так почему бы и не задержаться здесь подольше, чтобы потом увезти частичку родного леса назад, в столицу. К Элимеру.