Чтение онлайн

В качестве довода Аданэй собирался использовать последнее письмо Отрейи, которое не успели отправить в Эхаскию. Вместе с предыдущем, где принцесса рассказывала о жестокости наместника и равнодушии кхана, оно произведет на региса нужное впечатление. Но надо было успеть раньше, чем Элимер придумает, как и чем умаслить своего союзника, чтобы тот закрыл глаза на смерть любимицы. Пока же посланцев из Отерхейна, как доносили тамошние соглядатаи, Иэхтрих принял прохладно, и это вселяло надежду.

Аданэй действительно не стал откладывать поездку и на следующий же день после завершения всех торжеств выехал из Эртины. Взял с собой лишь малую свиту, среди которой были Ниррас с Аххаритом, и письмо, способное изменить отношение Иэхтриха к союзу с Отерхейном. Ехали быстро, избегали больших городов и нигде не задерживались дольше, чем на ночь.

В Эхаскию прибыли спустя несколько дней. Стражи гарнизона на границе были извещены и пропустили иллиринцев без лишних вопросов. К столице — Карсине — приблизились уже на закате. Аданэй въехал в город не как победитель и не как проситель, а как правитель соседней страны, город же встретил его прохладной белизной известковых стен и отрядом воинов, готовых сопроводить до дворца региса. Ни глашатаев, ни знатных вельмож среди них не было, и это говорило о том, что Иэхтрих настроен против Иллирина. Аданэй надеялся, что ненадолго.

Сейчас, вечером, столичные улицы были почти безлюдны, лавки прикрыты — как будто жители не знали, что к ним пожаловал иллиринский царь, или же разделяли отношение к нему своего правителя и оттого не желали видеть и оказывать почести.

Регис, впрочем, принял его сразу, не стал затягивать. Но встречу назначил не в тронном зале, как ожидалось, а в зале реликвий: вытянутом, прохладном помещении с высокими сводами, где на каменных стойках, в нишах под фресками, хранились трофеи, старинное оружие, нагрудные цепи с символами власти и потрепанные, а то и порванные в бою стяги. Зала памяти. Возможно, Иэхтрих намеренно выбрал такое место.

Сейчас регис сидел в деревянном кресле напротив входа — без венца, без знаков власти, в молочно-белых, похожих на траурные, одеждах. При виде Аданэя он поднялся, с холодной вежливостью кивнул и, указав на скамью рядом, снова опустился в кресло. Все это проделал без слов — и это говорило о многом.

Аданэй приблизился, склонил голову в знак приветствия и сел.

— Я рад встрече с великолепным регисом Эхаскии, — первый заговорил он, — хоть и принес печальную весть.

Некоторое время Иэхтрих молчал, разглядывая пыльную рукоять старинного меча, покоившегося слева, на подставке у стены. В его лице не было ни явной враждебности, ни расположения. Только сдержанная усталость, как у человека, которому приходится выслушивать того, кого он предпочел бы даже не видеть.

— Ты не стал дожидаться ответа на собственное предложение о встрече и приехал, — сказал наконец Иэхтрих. Его голос прозвучал спокойно и глухо.

— Мое известие и этот разговор очень важны. Для нас обоих.

— Это ты так думаешь, Адданэй Иллиринский. — Иэхтрих скрестил руки на груди. — Я выслушаю, но не рассчитывай, что мои уши будут открыты так же, как врата моего дворца.

— Я приехал говорить не о войне и не о союзе, — сказал Аданэй и снял с пояса свиток, надежно спрятанный в кожаном цилиндрическом футляре. — О твоей дочери.

Он замер, следя за выражением лица Иэхтриха, надеясь уловить оживление, заинтересованность или, на худой конец, гнев — хоть какие-то эмоции, но регис только вздохнул с усталым раздражением.

— Я ожидал чего-то подобного.

Тогда Аданэй не стал больше тянуть — вытащил свиток из футляра и протянул собеседнику.

— Это письмо она написала сама, незадолго до смерти. До него было еще одно... Ты его получил? — Аданэй посмотрел на Иэхтриха в ожидании, и тот медленно кивнул. — Тогда ты должен знать, что она не была счастлива в Отерхейне и даже не была довольна. Ее муж, дейлар Арист, обращался с ней... не так, как подобает обращаться с принцессой Эхаскии. И кхан Элимер этому не препятствовал.

— Я знаю, — мрачно откликнулся Иэхтрих, — но что это меняет теперь, когда она убита при захвате Антурина? Я, конечно, не думаю, что ты этого хотел, — но кто-то из твоих воинов все-таки убил ее.

— Это не так, — очень мягко сказал Аданэй. — Прочти. И тогда ты поймешь, что ответственность за ее гибель лежит не на Иллирине.

— Разве Отрейя погибла не во время вторжения? Разве не твое войско захватило крепость? Разве не ты просто… позволил ей умереть?

В голосе Иэхтриха наконец-то послышался сдержанный гнев, и это было хорошо. С гневом Аданэю всегда было проще иметь дело, чем с видимым безразличием. Человека в гневе можно было направлять: убеждать, уговаривать, спорить с ним или уступать. Безразличие же не оставляло ни лазеек, ни опорных точек. Как пустота: не на что надавить и некуда дотянуться.

— Я настаиваю, что она была в безопасности. Ее никто не пытал, не оскорбил и не унизил. Более того — я лично собирался отвезти ее в Эхаскию. Вернуть тебе. Без выкупа. Это письмо тому подтверждение. Но один случай… разрушил мои планы.

— Случай? — взвился регис. — Умерла моя дочь — и ты называешь это «случаем»?

Аданэй чуть наклонился вперед и тихо, стараясь вложить в интонацию больше сочувствия и грусти, сказал:

— Просто прочти это.

Иэхтрих остро взглянул на него, а затем медленно, будто нехотя развернул свиток. Аданэй, конечно, знал, что регис в нем прочтет. Кроме повторных жалоб на дейлара и кхана и радостного известия, что царь Иллирина настолько великодушен, что предлагает Отрейе вернуться в Эхаскию, в этом письме содержалась еще одна крайне важная строчка: «Хотя я нахожусь не одна, а с кханне Отерхейна, говорить мне с ней не о чем. Иногда она смотрит на меня с такой злостью, будто хочет убить. А недавно даже ударила, хотя я всего лишь хотела ее утешить».

Аданэй обратил внимание, что пальцы региса напряглись, с силой сдавив кромки письма. Дернулась скула. Само собой, посмертная весть от дочери не могла оставить его равнодушным, хоть он и пытался всеми силами это скрыть.

Дочитав, Иэхтрих откинулся на спинку кресла и взглянул прямо перед собой. Молча.

— Видишь, — сказал Аданэй негромко и печально. — Уверяю, я и другие иллиринцы не причинили ей ни малейшего вреда. Но никто из нас не мог предугадать, что ее погубит кханне Отерхейна, к тому же беременная. О причине я могу только догадываться. Ревность? Безумие? Я не знаю. Эта кханне… она ведь из дикарей, и кто поймет, что у нее в голове?