Чтение онлайн

— Тогда приглядись к нему. Только не пугай.

Аххарит снова склонил голову и на этот раз действительно ушел. Аданэй остался один и снова отвернулся к окну. День уже почти стерся, и солнечный огонь сменился пеплом вечера.

<p align="center">

***

В следующие дни Аданэй избегал Аззиру. Не заходил в ее покои, не спрашивал о самочувствии, не посылал вестей. Даже изредка сталкиваясь с ней в коридорах, только сдержанно приветствовал и шел мимо. Он сам себе объяснял это гордостью, но, по правде говоря, в его молчаливом бегстве куда больше было страха.

Он злился и на нее, и на себя за то, что не может вырваться, и на свои мучительно противоречивые чувства. С каждым днем он понимал все яснее: как судьбы не миновать, так не убежать и ему от зеленоглазой ведьмы. Хоть душу рви, а не убежать. В памяти то и дело всплывал ее взгляд — тягучий, пронизывающий насквозь. Он срывал все покровы, заглядывал в такие глубины души, которые даже самому Аданэю казались неизведанными. Он хотел бы стереть ее взгляд из памяти, забыть голос, излом губ, полустоны и полуулыбки, но все это возвращалось снова.

«Ты моя болезнь, — обращался он к ней в своих мыслях, — от тебя нет лекарства. Ты пламя для мотылька и глоток вина для пьяницы. Будь проклят тот день, когда я захотел увидеть лицо жрицы! А ведь ты предупреждала… Ты всегда предупреждаешь…»

Вечером он велел Парфису не пускать к нему никого и лег спать, но все равно долго не мог заснуть. А наутро не выдержал и пошел к ней. Не потому, что забыл ее беспощадные слова. Не потому, что хотел ее видеть. Просто не мог иначе.

У дверей ее покоев стояли две жрицы. Рядом суетилась прислужница с таким видом, будто не до конца понимала, что происходит и что ей делать. За дверью слышались тихие оклики, быстрые шаги, а в дальнем конце коридора мелькала женская фигура — служанка или еще одна жрица. Что-то было не так…

Он шел быстро, широким шагом, но чем ближе становилась дверь, тем тяжелее делались ноги. Сердце колотилось, но Аданэй не знал, чего боится — просто чувствовал нарастающую жуть.

Одна из жриц шагнула вперед, преградив дорогу.

— Великий, — она поклонилась, — мы как раз собирались сообщить тебе: у повелительницы начались роды.

— Я как чувствовал, — прошептал Аданэй. — Пусти меня к ней!

Он сам не понял, как эта фраза вырвалась у него изо рта. Всем известно, что когда женщина рожает, граница между мирами истончается, дверь приоткрывается, и это может быть попросту опасным для незащищенных. Жрицу его слова тоже изумили, она даже потеряла дар речи на несколько мгновений. Наконец выдавила: тихо, осторожно, будто говорила с безумцем.

— Молю твоего прощения, Великий, но это невозможно. Сейчас она на пороге, и с той стороны на нее уже смотрят. Мужчинам нельзя приближаться, даже царям.

Аданэй хотел ответить, что должен хотя бы услышать ее голос, убедиться, что она в порядке, но тут из покоев вышла Маллекша — ее смуглое лицо слегка побледнело, но выглядело спокойным.

— Великий? — она почтительно склонила голову. — Не ожидала, что ты уже здесь. Но не тревожься. Роды непростые, но богиня-мать позаботится о своей дочери.

— Хотелось бы верить. Как она?

— Как я и сказала, повелитель: роды непростые, но, если богиня будет милостива, все закончится хорошо. А сейчас тебе лучше не стоять здесь, Великий. Ты можешь подождать там, — она кивнула на скамью в нише коридора, — если тебе так будет спокойнее. Или уйти. Мы станем сообщать тебе о любых переменах. Роды только начались, и быстрыми они не будут.

— Хорошо, — глухо выдавил он. — Я пока уйду… Но я вернусь.

Он развернулся на пятках и словно через силу пошел прочь, не зная, то ли вернуться в свои покои, то ли посетить низкий совет в канцелярии, послушать обсуждения чиновников. А может быть, лучше просто бродить по коридорам, пока сердце не перестанет биться так, будто кто-то чужой колотит изнутри по ребрам, как по барабану, и не попадает в такт.

Второй раз Аданэй пришел к покоям Аззиры уже в сумерках. Коридор был тускло освещен масляными светильниками. Запах лекарственных трав, дыма и чего-то тяжелого, пряного, неуловимо тревожного стоял в воздухе. Две жрицы, но уже другие, по-прежнему находились у двери, но выглядели изможденными: одна присела, закрыв лицо ладонями, другая стояла, но взгляд ее был мутным и рассредоточенным.

На скамье поодаль сидел Шеллеп. Без движения, безучастный, с поникшими плечами, тусклыми глазами и лицом, на котором не отражалось ничего. Он даже не поднял головы, когда Аданэй подошел ближе.

Зато Гиллара вдруг вынырнула откуда-то, отделилась от тени в углу и метнулась к нему, как будто искала помощи или спасения.

— Великий, она так долго не может разродиться, — зашептала женщина, вцепившись в его тунику. — Даже чары жриц не помогают! Они говорят, что… — Гиллара прижала ладонь ко рту, всхлипнула. — Что бедра у нее слишком узкие. Если все продолжится так же… моя дочь… моя девочка может умереть! Суурриз солнцеликий, мне так страшно!

Она захныкала и попыталась уткнуться ему в плечо, но Аданэй отстранился. Он молча прошел мимо к самой двери, уставился на нее невидящим взглядом.

Мысль, что Аззира может умереть, была невыносима — и вместе с тем необъяснимо нелепа. Неужели даже жрица вечной матери, богини урожая и рожениц, может погибнуть от ее дара?

«Пожалуйста, не дай ей умереть! — взмолился Аданэй богине, а потом и самой Аззире: — Не умирай, прошу! Если я потеряю еще и тебя… что у меня останется? Кто?»

Воздух разрезал душераздирающий вопль за дверью, и все встрепенулись, вздрогнули. Кроме Шелепа — выродок не шелохнулся.

Крик отзвучал — и навалилось тишина, пугающая больше крика. Аданэй убеждал себя, что Аззира замолчала просто потому, что ей не больно. Однако страшная мысль пульсировала, билась в голове: что, если она умерла? Теперь он мечтал, чтобы жена закричала снова, но там, за дверью, по-прежнему было тихо.