Гибель отложим на завтра . Книга II дилогии
Шрифт:
Живой коридор, образованный конницей, двигался быстро. Одни всадники, отскакав положенное расстояние и выполнив сложные трюки, становились в его конец, а по проходу уже мчались следующие.
Его так и подмывало присоединиться к наездникам. Кречета тоже: жеребец прядал ушами, рыл копытами землю и с шумом раздувал ноздри. Элимер не стал противиться их общему желанию, тем более что было нелишне показать людям, что предводитель не растерял воинских умений.
Выехав в начало строя, он пустил жеребца в галоп, через несколько мгновений соскочил на землю и, пробежав рядом с Кречетом десяток шагов, снова на него взлетел. Удерживая ноги в стременах, свесился на сторону головой вниз. Потом сполз под конское брюхо и снова вернулся в прежнее положение. Теперь нужно было встать на лошадь, удержать равновесие и вытащить копье, заранее воткнутое в землю одним из десятников. Сделав это, Элимер опустился в седло, подхватил наконечником кованое железное кольцо, лежащее справа, и заставил Кречета встать на дыбы. До конца пути пронесся широким галопом, затем перевел коня на шаг, отдал копье ближайшему воину и остановился, чувствуя себя почти счастливым.
Боги не дали людям крылья, но неистовая скачка была сравнима с полетом.
Скоро, совсем скоро, он начнет учить верховой езде своего сына. Сам начнет. А Шейра, тоже хорошая наездница, ему поможет.
Он спешился, бросил поводья подбежавшему прислужнику, и тут — внезапно, как удар в висок — в голове снова толкнулось воспоминание о проклятом письме. Он сжал пальцы, снова разжал их, пошевелил, и они зазвучали ритмом на бедре, отмеряя слова, врезавшиеся в память.
«Правда победила ложь…»
Послание Иэхтриха Элимер запомнил наизусть с первого прочтения. Каждый раз, когда вспоминал его, внутри ворочался гнев, дурное предчувствие и горькое чувство необратимости.
Тон письма был холоден, выверен, почти сух. Регис, обычно льстец, склонный к громоздким комплиментам, теперь говорил как палач, который не только обнажил меч, но и указал на чью-то шею.
«Оскорбление, нанесенное Эхаскии, должно быть смыто кровью убийцы…»
«Выдай ее. Или казни сам.. И тогда мы снова будем друзьями и союзниками».
— Друзьями, — прошептал тогда Элимер, сжимая пергамент так, словно хотел раздавить. — После казни моей жены, матери моего сына?
Даже думать о таком было отвратительно. Но он понимал Иэхтриха. Смерть дочери — это не просто политическая рана. Это личное. Глубокое. Регис не простит.
А Аданэй… Аданэй умел говорить. Многие с легкостью верили даже в его ложь, а тут брату и врать не пришлось. Он и сам бы ему поверил на месте Иэхтриха…
Элимер ответил, как мог: уклончиво, мягко, ничего не обещая, но и не отталкивая.
«Если у доблестного Иэхтриха есть сомнения, он может приехать в Отерхейн…»
Ответ был бесполезен. Он это знал. Как знал и то, что союз мертв. Эхаския больше не сторонник, а ее правитель, потерявший любимую дочь, хорошо если не враг. Хотя скорее всего, уже враг… И неизвестно, что он предпримет, столкнувшись с отказом.
Потому-то Элимер и велел приставить к Шейре одного из серых. Чтобы следил. Не за ней, а… на всякий случай. Если вдруг Иэхтрих захочет быстрой и прямой мести. Или если она опять решит уехать к айсадам и подставит себя под удар недоброжелателей…
Жаль только, что приставленный к ней человек оказался не таким уж неприметным, и эта пронырливая Айя его углядела.
Элимер не раз повторял себе: он просто принял меры предосторожности. Он обязан предварять шаги врагов — особенно теперь, когда с границ Эхаскии повеяло недобрым ветром. Он не следил за женой — он защищал ее. Наблюдал, а не проверял.
Так он говорил себе, но все-таки чувствовал в собственных рассуждениях некоторую шероховатость, поверхностность. Что-то скрывалось глубже. Что-то, до отвращения похожее на недоверие. Не к регису Эхаскии. К ней.
«Наверное, я просто устал, — подумал Элимер. — Надо бы хоть на день выбраться с Шейрой в лес, к Еху. Без свиты, без дел. Просто вдвоем. Отдохнуть…»
<p align="center">
***
Элимер не забыл о своем желании, а Шейра с радостью на него откликнулась. Так что спустя два дня, под вечер, они добрались до лесной опушки — верхом, в сопровождении Видальда и нескольких телохранителей. Дальше двинулись пешком, вдвоем, оставив охрану ждать на границе чащи. Явились ближе к полуночи и, поприветствовав Еху, сразу скрылись в доме.
Элимер разжег в очаге огонь, и как только небольшое помещение согрелось, сбросил верхнюю одежду. Шейра расстегнула фибулу, и плащ соскользнул с плеч, тяжелыми складками упав у ног. Айсадка не стала его убирать, а наоборот — расстелила поверх медвежьей шкуры, чуть сырой от времени и осенней прохлады. Опустившись на это ложе, Элимер потянул Шейру за собой.
Снаружи стонал ветер. Ветки деревьев раскачивались, скреблись по ставням и царапали крышу. Но внутри трещало пламя, рыжие отблески рисовали на дощатом полу узоры и, выплясывая на стенах, телах и лицах, обволакивали нежным теплом.
Голова айсадки покоилась на плече Элимера, а пальцы скользили по его обнаженной груди. Приподнявшись, Шейра посмотрела на него задумчивым взглядом.
— Что такое? — спросил Элимер.
— Да так, ничего… Просто подумала: таким я тебя и полюбила.
— Каким?
— Таким… Опасным, как хищник, и ласковым, как дитя.
— Дитя? Нет уж, я не готов к такому прозвищу! — делано возмутился он и рассмеялся, но сразу же посерьезнел. — Я полюбил тебя потому… просто потому, что полюбил. И теперь ты моя сбывшаяся мечта…
Они провели в доме всю ночь, а наутро, когда вышли на тронутую изморозью поляну, старик Еху уже вовсю хлопотал у костра — в котелке тушились два фазана. Рядом виляя хвостом, крутился Бурый.