Чтение онлайн

На нём синяя рубашка. Она порвана и залита чем-то тёмным, даже не хочется думать - чем. Из-под рубашки выглядывает впалая грудь, покрытая инеем. Осколок кости выглядывает из дырки в джинсах каждый раз, когда Дима опирается на сломанную ногу. Сама нога при этом гнётся почти до земли и, кажется, вот-вот отвалится. При каждом шаге Дима взмахивает правой рукой, чтобы сохранить равновесие. А левая вообще примёрзла к боку.

Но хуже всего - это его голова, раздавленная, плоская, обречённо свалившаяся набок из-за сломанных позвонков. И глаза, мутные, покрытые морозной зеленоватой плёнкой - как у замороженной рыбы.

Всё это мелькает перед моими глазами яркими вспышками-слайдами. Я вижу только замёрзшие кусочки чего-то красного, прилипшие к его волосам, только кроссовок с полуоторванной подошвой, шаркающий по асфальту. А цельной картины не получается. Потому, наверное, что тогда придётся поверить в то, что, гуляя по нарнийскому лесу, можно встретить мёртвого одноклассника - а я не готова этого сделать.

Он медленно ковыляет ко мне, я же, не в силах сдвинуться с места, завороженно смотрю, как после каждого его шага что-то вываливается из разбитого затылка и падает на асфальт. Что-то, что раньше было им, Димой. Кусочки Димы. Я начинаю медленно пятиться назад, и тут в моих ушах возникает голос. Сначала мне кажется - это поднялся ветер, и заскрипели промёрзшие ветки. Но потом, среди шорохов возникают слова, которые можно различить, если прислушаться:

"Пожалуйста, не бойся. Я не причиню тебе вреда".

Я останавливаюсь. Димина голова свёрнута набок, замороженные глаза уставились куда-то в небо.

– Дима?

"Не кричи. Не говори, даже шёпотом. Здесь нельзя. Тебя услышат. Думай, просто думай. И я пойму".

– Ты же... Ой, прости... "Ты же мёртвый!"

"А ты наблюдательная".

При жизни Дима обладал неплохим чувством юмора. Его шутки и подколочки были милыми. Они мне даже нравились - все, кроме последней.

"Что ты тут делаешь?"

"Меня здесь нет. Я умер. Сейчас я - это часть тебя. Долго объяснять. Лучше ответь - как ты собираешься пройти дальше? Ведь она ждёт тебя".

"Что ещё за она?"

"Ты узнаешь. Нет, даже не так. Ты знаешь".

Опять загадки. Что ж, времени в избытке - пока не кончится фаза быстрого сна. Начнём с первой: как пройти сквозь колючий железный прах?

"Я помогу".

Дима неуклюже, ломая пальцы, пытается снять рубашку, отчего в сказочном лесу раздаётся глухой морозный треск. Несмотря на подступающую к горлу тошноту, я еле сдерживаю себя, чтобы не броситься помогать. Слишком жалкими кажутся его потуги. Ему очень тяжело не то, что отрывать от тела примёрзшую ткань, а просто сохранять равновесие из-за сломанной ноги. Но он всё равно старается. Ради меня.

"Ещё бы не тяжело. Вообще-то у меня центральная нервная система не работает. Всё, наконец-то".

Снятую рубашку Дима роняет под ноги - неловко, вроде бы случайно. Но порыв ветра, разметавший мои волосы, подхватывает её, надувает, как парус, и она мягко приземляется на середину самой высокой кучи обломков. Маленькое синее пятно посреди громадного ржавого - и я непонимающе смотрю на него, пока Дима не говорит:

"Прыгай. Сначала на рубашку, потом сюда. Не обращай внимания на расстояние, оно не имеет значения".

Я в ужасе трясу головой - нет, это же безумие? Воображение рисует картинки, одну веселее другой. Вот - я приземляюсь на ноги, и обрезки металла пронзают их насквозь. Вот - я валюсь набок, туда, где уже лязгают в ожидании тёплой плоти кривые ржавые зубы. Отдельный крупный план - моё лицо, почти не пострадавшее, лишь слегка забрызганное кровью. Взгляд пуст и устремлён куда-то за горизонт.

"Глупости. Что с тобой может случиться в собственном сне?"

Нерешительно оглядываю рыжую кучу - прыгать не хочется совершенно. Но, если не прыгнешь, то никогда не узнаешь, кто же эта загадочная Она, и что ей нужно. Уж не Света ли это, женщина с фотографии, обладательница голодных глаз и тяжёлой челюсти?

Внезапно черная шальная мысль проносится в моей голове, и тело вздрагивает, словно от удара током. Отодвинувшись подальше от края ржавой кучи, я смотрю на Диму уже по-другому - недоверчиво, с испугом.

"Я знаю, о чём ты подумала. Не надо больше так думать. Я никогда в жизни не причинил бы тебе вреда".

"Но сейчас ты мёртв, поэтому я буду думать, как захочу. И вообще - меня уже утомил этот дурацкий сон, и я желаю проснуться. Так что давай, исчезай, растворяйся в воздухе, или что там положено делать призракам. А я буду считать, что ты приснился просто к перемене погоды. Адьос."

Я изображаю воздушный поцелуй, и этот нелепый, несвойственный для меня жест показывает, насколько силён страх. Мальчик Дима грустно вздыхает, непонятно как, и непонятно чем, разворачивается, и начинает ковылять к холму. Навстречу ему сползают облака плотного белого тумана.

"Прощай. Будь осторожна. Охотник уже идёт за тобой".

Я вижу его спину и то, что когда-то было затылком. Всё внутри сжимается, от отвращения и жалости одновременно. Сзади он плоский, как камбала, спина покрыта ссадинами. Сломанные рёбра проткнули кожу и вылезают из-под неё всякий раз, когда Дима делает очередной неуклюжий шаг.

Было это так: в канун моего первого юбилея я заболела: простыла, набегавшись в лёгкой куртке по обманчивому мартовскому теплу. Поэтому поздравить меня никто не пришёл. Я плакала три дня, почти без остановки. Не от того, что проклятая болезнь скручивала и выламывала каждую мышцу в моём маленьком теле. От злости на несправедливость бытия.

Когда температура спала, ко мне разрешили пускать друзей. Дима пришёл первым. Когда ему позволили войти в комнату, где под толстым одеялом лежала я, бледная и опухшая, он растерялся и начал нести какую-то чушь. Я слушала, пока не надоело, а потом пожаловалась:

– Мне на день рождения куклу подарили, китайскую, фарфоровую. А она куда мне, кукла-то? Я уже взрослая.

И грустно посмотрела на него, чем довела бедного мальчишку до нервного тика. Оказывается, он тоже принёс подарок - самодельный кораблик. Корпусом кораблику служила конфета, завёрнутая в фольгу, мачтами - зубочистки, парусами - разноцветные кусочки шёлка. Кораблик показался мне идиотским, но милым. Сначала я решила съесть его, но потом передумала и поставила за стекло серванта. Там он и остался, несмотря на то, что мама постоянно собиралась его выкинуть, чтобы не завелись тараканы.

Чтобы не расплакаться, я сжимаю кулаки. В правой руке что-то есть - маленькое, продолговатое, шуршащее фольгой. Кусочек детства, такой же нелепый и раздавленный, как и тело его создателя, скрывшееся в тумане, отчалившее на всех парусах в страну мальчиков, которым не суждено вырасти.

"Дима! Извини, я просто испугалась... Я не хотела..."

Нет ответа. Нет никакого Димы, есть только клубящийся вокруг холма туман. И так стыдно открыть ладонь, и посмотреть - что в ней. Я опускаюсь на колени и бью по мёрзлому асфальту. Увы, нет ни боли, ни крови. Что-то продолговатое в руке ломается, и между пальцев протискиваются несколько чёрных тараканов. Я сжимаю кулаки ещё сильнее, и они лопаются. Их зеленоватые внутренности сочатся из-под дрожащих пальцев.