Чтение онлайн

"Ты разбудила охотника..."

Под низкими, быстро темнеющими тучами проносится непонятный звук - то ли визг, то ли скрежет. От него мгновенно тяжелеют виски, и голова наливается тупой тяжёлой болью. Даже Дима хватается за затылок, вскрикнув, будто от удара. Из-под его пальцев начинает капать кровь.

"Беги! БЕГИ, МАТЬ ТВОЮ!!!"

Я спотыкаюсь, падаю, пытаюсь подняться, но босые ноги скользят на осыпающихся, заваливающих меня с головой, листьях. Запах гнили, раньше незаметный, теперь лезет в ноздри уверенно, по-хозяйски. Лес растворяется в налетевшем тумане, таком густом, что я больше не могу видеть своих вытянутых рук. Откуда-то издалека до меня долетает голос Димы, искажённый болью и расстоянием:

"Прячься, Маринка... Он идёт за тобой... Что бы ни случилось дальше - помни лису... Всегда помни лису... "

Когда эхо в моей голове затихает, я открываю глаза.

Сон всегда начинается с середины.

Если ты приходишь в себя в странном месте, а в голове ещё звенит эхо от крика мёртвого одноклассника, это ещё не значит, что ты проснулась.

Если в прошлом сне вокруг меня был ноябрь, то теперь - снежные сугробы, высотой до неба. Значит, это тоже сон, только январский. Тут тоже есть деревья - в белых зимних шапках, тяжёлых и мохнатых. Снега столько, что тонкие стволы молодых берёзок согнулись под его весом до самой земли. Я - в белых зимних сапогах и пуховике, снова с чужого плеча, розовом, до колена. Ну почему моё подсознание так безвкусно?

Вокруг стоит звенящая тишина. Мне легко и спокойно от этой тишины, от вида снега, лежащего на ветвях. То, что я на кладбище, нисколько не смущает: эти места нравились мне с детства.

Дальние могилы засыпаны до самых верхушек памятников. Те, что находятся у дорожки, относительно чистые. На них видны имена и фотографии. Около многих - свежие, но уже замёрзшие цветы. Медленно иду по аллейке, вглядываясь в чужие лица. Иногда останавливаюсь, чтобы набрать в руки снега и поглядеть, как снежинки плавятся, теряя узорчатую форму. Неширокая аллейка аккуратно расчищена. Скорее всего, проезжал трактор, лопатами махать замучаешься.

Чем дольше я иду, тем больше жизни, а точнее, не-жизни появляется вокруг. Дорогу неспешно пересекают прозрачные силуэты. Прилипший к гранитному памятнику снег осыпается, из-под него выезжает и, бесшумно стуча колёсами по вырезанным в камне рельсам, исчезает за краем перспективы, свернувшись в точку.

"Заслуженный железнодорожник" - читаю я. И иду дальше, уже догадавшись - куда. Склонившийся в вечной скорби мраморный ангелок поднимает голову и внимательно смотрит вслед. Встретившись со мной глазами, оживает фотография на ограде: женщина в косынке растягивает губы в злой ухмылке. У неё неприятное худое лицо и чёрные глаза.

"Помни лису... Охотник идёт за тобой".

"Причём здесь охотник?" - приходит мне в голову запоздалая мысль, когда ноги выносят меня за угол.
– "Кто такой этот охотник?"

Невысокая лиственница встряхивает раскидистыми лапами, роняя вниз комки слежавшегося подтаявшего снега. С мягким шумом он падает на дорожку и разбивается, рассыпается на маленькие комочки. Я продолжаю орать, дико и надрывно, пока в лёгких не кончается воздух.

Могилы деда нет. Вместо неё огромная яма с неровными краями, а на дне ямы - вода, чёрная и неподвижная, словно расплавленный битум. Памятник с улыбающейся фотографией завалился набок, как подбитый танк. Пара соседних оградок, смятых, поломанных, валяются рядом. Вырванные из земли металлические ноги ещё дрожат, с них на снег сыпется жёлтый песок.

Глина и земля кругом, повсюду. Такое впечатление, что могила взорвалась изнутри, расплескав себя на сотню метров вокруг. Повсюду оспины грязи, бурые комья с торчащими обрывками корней, камни. Грязь медленно стекает по когда-то белоснежным стволам берёзок и падает вниз тягучими каплями, похожими на отработанное машинное масло.

А рядом с могилой стоит охотник. Мальчик Дима был прав: он всё-таки нашёл меня. Только теперь я понимаю, что бежать уже поздно.

Охотник стоит на другой стороне ямы, между двух деревьев. На его плечах что-то вроде плащ-палатки, перепачканной грязью. Лица не видно - его черты неразличимы в темноте, которая сочится из-под капюшона. Заметен лишь кусок подбородка, неестественно белый и гладкий.

На плече охотника лежит не ружьё, а огромная ржавая лопата с грубым квадратным черенком, покрытым грязными волокнами, густо, словно шерстью. На лопате налипли куски глины. Струйка чего-то чёрного стекает вниз по грязным пальцам с огромными расплющенными ногтями.

– Иди ко мне, - глухо говорит охотник, и ноги сами несут меня к нему. Остановившись на краю ямы, я с ужасом смотрю вниз. Гроба не видно. Там, на дне, только мутная жижа, да ещё корни, упрямо лезущие вверх.

– Это твоё?
– спрашивает он, а во мне всё трясётся. Мне страшно, как никогда до этого, но зубы стучат не от страха. Я не могу видеть его глаз, только чувствую исходящую из них стужу.

– Нет... Я никогда не знала его...
– Язык уже не подчиняется мне.

– Неважно, - говорит он.
– Убирай отсюда свою дрянь...

– Какую дрянь?

– Вот эти кости. Начнём с них.

Он показывает вниз. Несколько комьев глины, оторвавшись от подошвы, скатываются вниз и медленно тонут в чёрной жиже. Вот оно что, понимаю я. Нет там никаких костей и гроба. Эта мутная жижа и есть дед.

– Нет там никаких костей, - шепчу я и тискаю, щипаю себя сквозь пуховик в тщетной надежде проснуться.
– Тебя никто не звал... Уходи.

Кажется, и такая жалкая попытка бунта выводит его из себя. С отвратительным звуком выдирая сапоги из оттаявшей глины, он подходит ближе. Теперь нас разделяет только яма.

– Там, куда я прихожу, всё становится моим. Запомни это. Потому, что когда мы поженимся, у тебя не останется вообще ничего. Ни отца. Ни матери. Ни воспоминаний. Ничего.

"Помни о лисе"...

Кто и когда говорил мне эти слова? О какой лисе идёт речь? Наверное, о той, что лежала на полу "уазика", тогда, в детстве... Узкая пасть открыта, из неё вывалился серый язык, чудовищно длинный, непонятно как помещавшийся там при жизни. Кажется, она дразнит меня - даже мёртвая.

Моя воля гаснет, как спичка на ветру. И я падаю прямо в открытую могилу, вниз головой. В чёрную воду с запахом и вкусом нефти. Сказать, что она холодная - ничего не сказать. Она ледяная. Она - жидкий азот, смешанный с землёй. Дыхание останавливается сразу.

Умри, Лиса, умри.

Потом я долго сидела на диване, раскачиваясь и дрожа, как осиновый лист. Жуткий озноб колотил моё тело, мокрое и липкое от выступившего пота. Наверное, во сне с меня свалилось одеяло - отсюда и приснившийся холод. Не хватало ещё заболеть. Не хватало ещё задохнуться собственными страхами. Не хватало ещё сойти с ума.

Пальцы тряслись, и не хотели слушаться. Переворошив верхний ящик прикроватной тумбочки, я, наконец, нащупала градусник. Встряхнув стеклянную колбочку пару раз, для верности, я засунула её в подмышку и рухнула обратно, в жаркую темноту влажной постели.

Что это было - спросила я себя, когда мысли, разбросанные кошмаром, потихоньку осели вниз, как намокшие чаинки. Что это было, Марина? Гормональные шторма, или тихий треск подгнивших стропил, по которым вот-вот поедет крыша?

Нет - ответила я себе, слушая своё дыхание в жаркой темноте. Дело в нём, в Максиме. Вернувшийся из детства, он тянет меня обратно - а я не хочу. Прошёл год, и я почти забыла о том, как это - быть с ним. Хотя два года назад не смогла бы даже представить, как это - быть без него.