Чтение онлайн

Внутри растёт, поднимаясь из глубин души, красная горячая волна, которая сметает все дамбы, возведённые здравым смыслом и воспитанием. Ещё секунда, и они рухнут, думаю я, улыбаясь. И раскрываю ладони.

А потом они рушатся, эти дамбы - и это хорошо. Потому, что наполняющий меня огонь должен отыскать выход, иначе можно сгореть заживо, изнутри. Закусив губу, я вижу, как он загорается в моих ладонях, тёмный, с ярко-алыми прожилками. Полюбовавшись, как огонь жадно облизывает мои пальцы, говорю ему, уже не в силах сдерживаться:

"Лети".

И отпускаю огонь из рук, будто голубя.

Сознание темнеет, в ушах что-то звенит, перед глазами проплывают знакомые лица - недовольные, угрюмые. Отец, Максим, мама. Я говорю им:

"Убирайтесь из моей головы - я ничего вам не должна. Где та великая и счастливая, предназначенная только мне жизнь? Вы меня обманули, сволочи... Вы не хотите мне счастья, вы хотите одного - чтобы всегда выходило так, как вам надо! Да горите вы все, нет сил смотреть на ваши рожи..."

И они горят, плавясь в струях огня, но я не хочу видеть их искривлённых ртов и слетающей чёрными хлопьями кожи, поэтому отворачиваюсь.

А когда поворачиваюсь снова, вижу, что туман, сбитый огнём моей ярости, отлетел от холма, порванный в клочья. Тяжёлые чёрные облака стали более светлыми и прозрачными. Всё ещё пасмурно, но такое ощущение - вот-вот, и неяркий свет ноябрьского солнца всё же пробьёт тучи.

Когда я перевожу взгляд на разбросанные по асфальту обломки, они начинают истончаться и исчезать. На дороге остаётся большое рыжее пятно: мелкий ржавый песок, труха. И мальчик Дима. На этот раз он выглядит гораздо лучше: застёгнут на все пуговицы и причёсан. Нет и следа увечий - передо мной симпатичный паренёк, разве что бледноватый слегка.

"Я знал - ты сможешь. Ты сильная. Пойдём, она ждёт".

Мальчик Дима протягивает мне руку, но я, не в силах ступить на рыжую пыль, вопросительно смотрю на него. Он улыбается ещё шире:

"Не бойся. Это всего лишь прах. Когда что-то уходит навсегда - остаётся только прах. Он не может причинить вреда".

Аккуратно, словно ступая в ледяную воду, ставлю босую ногу на рыжий песок. Ничего не происходит. Я делаю шаг, другой. Я иду, словно Пётр по волнам моря, и с каждым шагом моя вера становится всё сильнее. Не доходя до Димы пару шагов, останавливаюсь, чтобы сбить с ног приставшие песчинки. Но их нет. Эта ржавая дрянь не прилипает к моим ногам.

"Ты меня извини. Я очень испугалась".

"Да ладно. Теперь-то ты веришь мне? Веришь в себя?"

Я киваю, и, переборов секундное замешательство, опираюсь на учтиво предложенную руку. Она тёплая.

"Прямо как в первом классе. На самой первой линейке. Когда нас построили по парам и повели в школу. Помнишь?"

"Помню. Только я с Григорьевой Оксаной шёл, сзади тебя. Встал неправильно - надо было справа, а я слева. Я с тобой хотел, но не разрешили".

Я ещё крепче сжимаю его пальцы и, чтобы он не заметил сбегающие по щекам слёзы, начинаю раскачивать наши сплетённые руки вверх-вниз, пританцовывая при этом. Он поддерживает игру:

"Три-пятнадцать!"

И мы прыгаем, не разжимая рук, так высоко, как можно только во снах. А потом медленно опускаемся вниз, словно седые парашютики, сорванные с одуванчика. Всё это время я думаю: как это чудесно - гулять по нарнийскому лесу с мёртвым одноклассником, как мне легко и спокойно.

"Помни - ты всё можешь сама. Тебе не нужна ничья помощь - особенно помощь Хозяина Леса. Он берёт за неё слишком дорого".

Что ещё за Хозяин? Какого леса? Что-то очень знакомое, из детства, из прошлой жизни... Но я никак не могу вспомнить подробностей.

Дима молчит. В конце концов, асфальт приводит нас к дереву, растущему на другом склоне холма, метрах в двадцати от дороги. Чего довольно в моём сне - так это деревьев, облетевших, замёрзших, разных. Но это дерево - оно другое. Увидев его, я останавливаюсь.

"Мы пришли?"

Дима кивает и отпускает мою вспотевшую ладонь.

"Иди. Она ждёт".

Я потихоньку спускаюсь, держась за кустики. Здесь, в низинке, полно опавших листьев, и мои босые ноги проваливаются в них по щиколотку. Особенно большая куча наметена под самым деревом. Когда я вижу, что на самой её вершине лежит, свернувшись клубком, огромная рыжая лиса, то застываю с открытым ртом. Таких лис, дородных, пушистых до невозможности, можно встретить только в советских мультиках. И во сне.

Боясь даже дышать, чтобы не спугнуть чудесную лису, я жадно наблюдаю за тем, как поднимаются и опускаются её бока. Как дёргается во сне великолепный хвост, как дрожат усы. Поглощённая лисой вся без остатка, я вздрагиваю, когда за моей спиной ломается ветка: сверху спускается Дима.

"Тише! Спугнёшь!"

Дима беззаботно отмахивается:

"Стала бы она искать тебя, чтобы пугаться! Самой-то не смешно?"

Я замечаю, что лиса вовсе и не спит, просто зарылась чёрным носом в тёплый подшёрсток и наблюдает за мной. Её изумрудные глаза слегка приоткрыты, в них горит лукавый огонёк. Боже, как она красива! Я отдала бы полжизни, чтобы погладить её, и всю жизнь - чтобы прижать к груди и тискать, зарывшись лицом в пахнущий листьями мех.

"Ведь это не просто лиса, так?"

"Конечно. Ты что, никогда не видела просто лис?"

Серое тощее тело, покрытое свалявшейся шерстью, слипшейся от крови, безвольно подпрыгивает на полу, когда машину подбрасывает на ухабах. Глаза открыты, левый глядит прямо на меня - и в нём нет ни страха, ни лукавства, только пустота. Даже в блестящей пуговице больше жизни...

Я дёргаю головой, отгоняя нечаянное воспоминание.

"Видела. Но они были мёртвыми..."

"Ой! Смотри, смотри - у неё лисята!"

И правда - лисята, как я не заметила. Шустрые оранжевые комочки носятся друг за другом, ловят летящие листья, дерутся за них, покусывая друг друга за уши, визжат от боли и азарта. Я смотрю на них так долго, что в глазах начинает рябить, но не могу разобрать, сколько же их: три, четыре?

"Она говорит - столько, сколько захочешь..."

Лиса жмурится, прикрывая огромные зелёные глаза, подтверждая - всё будет так, как я захочу. И тут я делаю потрясающую глупость. Протягиваю к лисе руки и кричу - на весь лес, наверное:

– Спасибо, лиса!!!

Ледяной ветер бросает мне в лицо горсть листьев. Пока я моргаю и отплёвываюсь, лисята слаженно зарываются в опавшие листья, словно огромные оранжевые червяки. Лиса поднимается на лапы, секунду смотрит в глаза, запоминая моё лицо, а потом спрыгивает с кучи и исчезает в зарослях.

"Марина, что ты натворила?"

Мальчик Дима в ужасе. Сквозь синеющую на глазах кожу просвечивает череп, а по щекам ползут трупные пятна. Я зажмуриваюсь от досады.

"Я не хотела. Я... слишком обрадовалась..."