Чтение онлайн

– Да пошли вы все на...
– Оскалившись, как загнанный волк, Горбунов злобно выматерился и, растолкав столпившихся вокруг, исчез в темноте. Неплотное полукольцо из шокированных зрителей снова сомкнулось за его спиной. Хоть бы кто помощь предложил... Нет, все просто стоят и смотрят.

– Ну, что смотрите?
– отчаянно шепелявя, спросил я.
– Жалко, что темно, а то на телефон бы сняли, да?

– Ребята, вы что делаете?
– Палыч с болью смотрел вслед уходящему по ночному полю Горбунову.
– Вы что, звери? Если бы я знал, Женя, что ты такой проблемный, никогда не взял бы с собой. Что опять не поделили?

– А вы вон у неё спросите, - показал я на Марину.
– Что, в этой ситуации я тоже неправ, а?

– Шизофреник, - печально констатировала она.
– И Серёжу я на тебя тоже натравила?

– Брейк!
– Палыч поднял руки.
– В лагере разберётесь. Хорош гусь: только что словил, и снова на рожон лезет.

Потом мне помогли подняться, подхватив с двух сторон, и на этот раз я смог удержаться на ногах. Из разрыва в тучах мелькнула луна - словно подглядывала за мной. Я провёл рукой под носом, вытирая мокрое, потом посмотрел на ладонь. Нет, не кровь, обыкновенные сопли.

– Дайте куртку, холодно.

– Стой тут, - приказал Рифат.
– Сейчас сбегаю.

Поняв, что матч вряд ли возобновится, притихшие игроки потянулись следом - разбирать одежду. За ними вдогонку размашистой походкой зашагал Палыч. Мы остались с Мариной наедине. Но, то ли Серёжин удар сдвинул что-то в моей голове, то ли так сошлись звёзды, только я внезапно понял, что больше не хочу с ней разговаривать. Ни о чём.

Она тоже не изъявила желания общаться, поэтому никто не проронил ни слова: каждый думал о своём. В этот момент выглянувшая из-за облаков луна подмигнула мне и безнадёжно чужой девушке, такой же холодной и недоступной. Привлечённая струящимся с неба бледным светом, Марина подняла голову, и свет лёг на её лицо, прилип, как гипсовая маска. Я с ужасом понял, что вижу ту же картину, что и позавчера, под своими окнами.

– Марина, ты...

– Что?
– спросила она, повернувшись. Тень упала на щёки и лоб, смывая безжизненную бледность, и наваждение сгинуло.

– Нет, ничего...

Было ли это дежавю, о котором упоминала Марина, или просто игра света и тени, я не знаю. Продлилось это не более секунды. Потом, в лагере, когда на моей распухшей челюсти рисовали йодовую сетку, оно посетило меня ещё раз - в качестве воспоминания. И ночью, в третий раз - как сон.

Время дождя.

Завтракать пришлось холодными консервами и подмокшим хлебом: из-за вечерней драмы забыли проверить плёнку над поленницей, и ночью её сорвало порывом ветра. Неприкосновенный запас дров в хозпалатке тоже подмок, хотя палатка была окопана, накрыта полиэтиленом и стояла на возвышении - всё, как положено. Стоило задуматься либо о диверсии, либо о сглазе. Не знаю, на каком варианте остановился мрачный Палыч, только виновных он искать не стал. Дело ограничилось тем, что мы рассовали условно сухие дрова по рюкзакам и получили приказ выступать через полчаса.

Суровое настроение руководителя и хмурое тёмное небо, однотонное, безо всякой надежды на просвет, совсем не способствовали дружескому общению. Помню, что перекинулся с Рифатом парой фраз, когда доскребал со дна баночки последние волокна скумбрии - и всё, вроде бы. Остальные тоже ушли в себя, старательно роясь в рюкзаках в поисках непромокаемых вещей: дождевиков, накидок.

С Серёжей я не общался. Так, кинул на него пару косых взглядов, но он никак не отреагировал. Марина в этом плане удивила меня гораздо больше, потому, что подошла первая.

– Сильно болит?

– Не очень, - соврал я. На самом деле челюсть болела зверски. Но больше раздражала не боль, а опухоль, за ночь, расползшаяся по всей щеке. Из-за неё было трудно открыть рот.

– Врёшь ты всё, - сказала Марина, теребя в пальцах завязку от дождевика.
– Вон, как щека распухла. Можешь не верить, конечно, но мне тебя всё-таки жалко. Даже сама удивляюсь.

Я промолчал: сказать хотелось многое, а челюсть работала плохо.

– Хорошо, - поморщившись, сказала она. Наверное, подействовал мой взгляд.
– Ладно. Я во всём виновата. У меня только один, ма-а-аленький вопрос: в чём конкретно?

Я покосился на разбирающего палатку Рифата. Он был полностью увлечён работой, насвистывая какую-то народную мелодию. Иногда мне кажется, что она у татар вообще одна-единственная: настолько все похожи. Но прятаться ни от кого больше не хотелось - надоело.

– Марина, я вчера просто сорвался. Наговорил, сам не знаю чего. Ни в чём ты не виновата.

Холодные мокрые пальцы коснулись моей щеки. Всё внутри сжалось от желания накрыть их ладонями и согреть дыханием. И от понимания того, что это невозможно.

– Женя, ты хороший, правда. Может быть, со временем, я и смогла бы полюбить тебя. Но через месяц мне надо будет уехать, может даже навсегда. Зачем мне сейчас связывать себя какими-то отношениями? Чтобы потом по скайпу общаться?

Наблюдая за ней, я сделал ещё одно открытие: когда она говорит серьёзные вещи, звучит это мелодраматично. Никогда не любил мелодрам.

– Зачем ты об этом?
– Я задал этот необязательный вопрос только, чтобы она замолчала. Мне вдруг стало противно слушать её слова. Не потому, что они были фальшивыми - скорее, она действительно верила в то, о чём говорила. Просто стало противно, и всё тут.

– Хочу, чтобы ты не злился, ни на меня, ни на Серёжу. Я его с восьмого класса знаю. Он не такой человек.

– Не такой человек, - повторил я и, покрутив рукой у своей несчастной челюсти, спросил: - А это откуда? Само вылезло? Может, это флюс?

– Я не знаю, почему он тебя ударил, - ответила Марина.
– Он же очень хороший, Серёжка, добрый. В жизни не видела, чтобы он кому-нибудь сделал что-то плохое.

– Может, он и хороший, - сказал я, набравшись смелости накрыть её пальчики ладонями.
– Я его только с плохой стороны знаю. Только мне кажется, что твой Серёжа - тормоз. Может, я ему ещё давно сказал что-нибудь плохое, а обиделся он только вчера. Я не могу помнить всего, что говорю.

– Когда мы учились в девятом классе, они с братом разбились на машине, - сказала Марина и осторожно высвободила пальцы.
– Брат насмерть, а Серёжу спасли ремни. После этого он долго молчал, потом отошёл, потихоньку. Он не тормоз, Женя, просто у него психика так устроена. Видит что-то хорошее и прыгает от счастья, как ребёнок. А если происходит то, чего он не понимает, его заклинивает. Он просто не знает, как себя вести.

– Хочешь сказать - это я плохой?
– Я машинально поскрёб челюсть, и левая сторона головы взорвалась неожиданной болью.

– Я хочу сказать, что он видит только белое и чёрное, а других цветов для него не существует. Потому я и зову его про себя - сэр Галаад Непорочный, верный рыцарь. Он очень хороший друг. У меня всего два человека, которым я могу доверять - он и Лариска Селиванова. Не знаю, что у вас случилось, но не ссорьтесь больше, мальчишки, ладно?

Вроде бы и правильные вещи она говорила, но меня всё равно взяла злость. Наверное, не понравилось, что о каком-то лунатике, едва не разбившем мою голову, Марина рассказывала с такой нежностью, до которой мне как до Китая раком.