Чтение онлайн

– Рябинина!

– Я поняла, Максим Павлович, - не поднимая глаз от блокнота, сказала Марина.
– Сейчас сядем и всё обсудим.

Палыч присел на корточки, заглядывая мне в глаза. Я сосредоточился на подсчёте и маленьком, только проклюнувшемся сквозь землю кустике подорожника. Он то приближался к моему лицу, то отдалялся.

– Скоро покажешь, на что способен, - сказал он мне.
– Потерпи до завтра. Завтра - переправа.

Ждать, когда мы доделаем отжимания, Палыч не стал - развернулся и ушёл в палатку. Если бы в ней была дверь, он непременно хлопнул бы ей, да так, чтобы из петель вылетела. Случилось это примерно на сороковом сгибании рук, которые начали трястись, как овечий хвост. И я, недолго думая, рухнул на траву, жадно глотая кислород. Спустя секунду так же поступил и Аверин, давно обогнавший меня, но, по-моему, тоже смухлевавший.

– Хороши!
– с чувством сказала Оля, глядя на то, как мы валяемся на земле, как загнанные борзые.

– Спасибо, - сказал я, с трудом отыскав силы говорить.
– Сочтёмся.

– Я раньше не думала, что ты такой дурак, - сказала она, с известной долей восхищения. Аверин встал на ноги, пожирая меня глазами. Какую-то секунду мне казалось: сейчас оно последует, продолжение веселья. Но нет: Санёчек поднял миску и отошёл от нас. Друзья навсегда - подумал я.

– Красавчик!
– Рифат поднял руку для приветственного хлопка, но я её проигнорировал.
– Не понял, ты что - обиделся?

– Я не слышал, как ты кричишь - держите его...

– Так вы один на один выходили, - очень серьёзно сказал Рифат.
– А с чего это я в ваши базары полезу? Так что ты это сейчас зря сказал, не в тему.

– То есть я ещё и виноват, да?
– спросил я, но огорчённый татарин поднялся с бревна и гордо удалился. Ну как так получается, а? Женю все полощут, как бельё в проруби, а ему никому и слова сказать нельзя!

Через некоторое время разгорячённые нервы стали остывать, и тело покрылось липким противным потом. Достав из рюкзака полотенце, я спустился к воде, и немного освежился, зачерпывая мутную воду пригоршнями. Постояв немного в раздумьях - стоит ли сейчас подходить к Марине, я решил: была - не была, вот только немного успокоюсь.

Вид у Марины был серьёзный: лоб нахмурен, волосы растрёпаны, внимание полностью поглощено отчётом. Усаживаясь рядом, я сказал:

– Палыч велел провести со мной беседу.

– Да не буду я с тобой разговаривать, - раздражённо ответила Марина, заправляя за ухо упавшую прядь волос.
– Зачем это мне? Хочешь быть клоуном - будь им, пожалуйста.

– А может, всё проще?
– Я наклонился поближе к её уху.
– Может, не надо клоунов натравливать на меня?

– В смысле?
– Она подняла на меня взгляд, и в какой-то момент я почти поверил ей.
– Я никого на тебя не натравливала. Ты больной, что ли?

– Хочешь сказать - это всё случайность?
– Я кивком головы показал в сторону пинающего всё, что попадалось на пути, Аверина.

– Это закономерность.
– Проследив за моим взглядом, Марина, как ни в чём не бывало, продолжила чирикать карандашом в марщрутной книжке.
– Дело в том, что ты не умеешь себя вести по-человечески.

– Понятно, - В этот момент мне хотелось лишь одного: крепко взять её за плечи, и трясти, пока не отвалится голова.
– Значит, ты его на меня натравила, а я же ещё и виноват. Прекрасно. Чудесно.

– Я никого на тебя не натравливала, - повторила она.
– И я не считаю, что виноват ты один - оба хороши.

– Спасибо, - поблагодарил я, от всей души, с низким поклоном в пояс. Тут Марину немного проняло, наконец.

– Лукашин, тебе что, кажется, что ты для меня такая большая проблема? Что для того, чтобы тебя отшить, мне нужна посторонняя помощь?

– Вот и вся благодарность, - развёл я руками.

– Вообще-то я тебе уже поблагодарила, - сказала она, наконец-то отложив в сторону свой проклятый блокнот.
– Но тебе оказалось мало, и ты увязался за мной в поход. Я снизошла, разрешила. А теперь, вместо того, чтобы сидеть на попе ровно, ты начинаешь меня позорить.

– Что?
– замотал я головой, не веря своим ушам.
– Я что начинаю? Позорить тебя? А ничего, что мне все вокруг говорят, что ты на меня забила? Думаешь, мне это приятно?

– А я и не обещала, что тебе будет приятно, - невозмутимо сказала Марина.
– И разговаривать с тобой я не обещала. Что, нашёл уже ужасную опасность, которая мне угрожает? Ищи - разве не для этого ты сюда шёл?

– Не для этого.

– А для чего?

– Я тебя люблю, - сказал я, не слыша своего голоса: от волнения заложило уши.
– Нравится тебе это, или нет.

– Ни то, ни другое. Мне безразлично, - спокойно ответила она, и ничто в её голосе даже не дрогнуло.
– Потому, что и ты мне безразличен. Ну да, Лукашин, ты - добрый, ну да - весёлый, с чувством юмора, но на любом базаре таких, как ты - пять рублей пучок. Других конкурентных преимуществ у тебя нет. А теперь отстань от меня, пожалуйста - работать надо.

В принципе, на этом можно было бы закончить. Так хладнокровно меня ещё ни разу в жизни не унижали. Потому и не было опыта, как реагировать на такие вещи. Улыбнуться и уйти со словами: всё равно у нас ничего бы не получилось? Попросить разрешения остаться друзьями? Притвориться, что ничего не понял?

Я выбрал свой вариант. Тот, что подсказало мне сердце, гоняющее пылающую от избытка адреналина кровь по двум закольцованным маршрутам - малому и большому. Мой кулак врезался в дерево, под которым сидела Марина, и чёрные крошки размолотой коры посыпались вниз, на её волосы. Что-то хрустнуло, кажется один из пальцев. Круто, подумал я, кусая губы. Кажется, переправа отменяется по техническим причинам. Какая жалость.

– Пусть так, - ответил я, как только снова обрёл способность говорить.
– Пусть всё, что ты говоришь - правда. Но всё равно, у меня есть право иметь к тебе чувства. И никто не смеет отбирать у меня это право, даже ты. Я буду любить тебя всегда, что бы ни случилось. Ясно тебе?

– Звучит, как угроза, - заметила она.

Потом я долго бродил по поляне, там, где чуть раньше выплёскивал обиду на гнилых пеньках мой ушастый друг Саша Аверин. Мозг распался пополам, на два полушария, и у каждого из них была своя правда. Левое говорило, что не стоит быть насильно милым. А правое кричало, что у меня всё получится - вот-вот, и её сердце дрогнет. Это были ужасные минуты, и я очень обрадовался, когда Палыч приказал выдвигаться.

Оля плелась рядом, лениво помахивая сорванным прутиком. От одного вида её рыхлого лица, уродливых хвостиков и перекатывающегося под майкой жира мне хотелось плакать и рвать что-нибудь зубами. Неужели отныне меня ожидает только такая мерзкая действительность, в которой нет места светловолосым девушкам с зелёными глазами? И, как апофеоз этих бессмысленных мучений - возвращение домой, к маме?

А потом - долгая счастливая жизнь.

Не помог мне Хозяин Леса. Выходит, он и впрямь - всего лишь фольклорный персонаж. Фуфло, короче.

Утопиться, что ли, в этой старице?

Наконец, мы остановились на длинной и узкой поляне, в половине пятого, где-то. Палыч снова назначил меня водоносом, и хорошо - Рифат по-прежнему обижался, а кроме него ни с кем говорить не хотелось. Я с жадностью схватил ещё мокрые нейлоновые вёдра, когда остальные лениво копались в рюкзаках. И таскал, таскал, таскал эту воду, не обращая внимания на пульсирующую боль, пока с воем не рухнул на траву: ноги свело судорогой.