Чтение онлайн

– Ладно, - сказал я после небольшой паузы: от злости дыхательное горло свело судорогой.
– Что дальше?

– Ты что тупой? Видишь, посуда моя стоит немытая? Дуй на речку и помой. Свалил в ужасе, быстро!

Сидящая рядом Оля коротко хохотнула, некрасиво дёрнув шеей. Но в её выпученных глазах не было смеха, скорее они были наполнены сочувствием. Да, Лукашин Евгений, размякли вы, потеряли и авторитет, и гордость, если даже Пономаренко вас всего-навсего жалеет, как голодного котёнка.

Внезапно я осознал, что больше не чувствую себя наэлектризованным. Ток ушёл сквозь подошвы ботинок глубоко в землю, и внутри меня стало тихо и спокойно.

– Риф, подержи, - я протянул татарину свою миску с остатками супа.
– Не выливай, я быстро.

– Ну-ну, - понимающе хмыкнул он, упрямо не замечая миски.
– Дрын возьми потяжелее, иначе он тебя ушатает.

– Мы пойдём другим путём, - шепнул я, аккуратно устанавливая миску на пахнущем тёплой смолой бревне.
– Когда начнётся, держи меня за руки и кричи на весь лес: он дурак, мол, он и убить может...

– Как скажешь.
– Татарин расплылся в улыбке. Хлеб, то есть суп, и зрелища - что ещё нужно человеку для счастья?

– А сам, почему не вымоешь?
– спросил я, подходя вплотную к разбросанным в сторону ногам. Была у меня в тот момент надежда, что получится уладить всё это миром. Она всегда теплится, эта надежда, даже когда тебя уже убивают.

– А вот мне делать нечего, - осклабился ушастый.
– Ты же мне хотел помочь - так вперёд!

– Когда хотел, тогда и надо было предлагать. А сейчас дела у меня.

– Какие у тебя дела-то, дебил?
– Аверин лениво поковырял в зубах сосновой иголкой и не выдержал, скосил взгляд влево, туда, где под деревом сидела Марина. Поняв, что к чему, я выдохнул вспыхнувшее бешенство сквозь зубы. Неприятно, когда тебя играют втёмную, но вдвойне неприятно терпеть это от человека, которого любишь.

– Твоя подружка, я смотрю, забила на тебя.

– Разберёмся, - пока ещё вежливо ответил я.

– Да мне ваши тёрки... Я к тому, что никаких дел у тебя теперь нет. Поэтому взял посуду и пошёл на речку, понял меня?

– Тебя, кажется, Санёк зовут?
– Я нагнулся, поднимая миску. В ней плескались три-четыре ложки бульона и переваливались несколько кубиков разварившейся картошки. Кажется, Аверин пожадничал с добавкой - вот и хорошо.
– Слышь, Санёк, а не хочешь в рот буёк?

– Бессмертный, что ли?
– грустно спросил ушастый.

– Как Кощей, - подтвердил я.
– Слыхал за такого?

– Ну, что ты гонишь, придурок?
– устало спросил Аверин, нехотя подтаскивая к себе ноги, чтобы встать. Но его желанию не суждено было сбыться - я запустил в него миской. Хотел острым ребром прямо в губы, чтобы рассечь в кровь, да не повернулась рука - ну, не кровожадный я человек.

Вышло всё равно неплохо, кинематографично, плашмя по морде, с характерным звуком и выплеском содержимого на щёки и майку. Все повернули головы в нашу сторону, и на поляне повисла звенящая тишина.

– Карачун тебе, - спокойно произнёс Аверин, снимая с бровей вермишель.
– Я тебя сейчас убивать буду, понял?

Я сделал два шага назад, и торчащий из колоды топорик сам прыгнул мне в руку.

– Ну, попробуй.

– Отставить!
– раздался грозный рык сзади. Ушастый застыл в двух шагах от меня, словно парализованный. Руки, тянувшиеся к моему горлу, опустились. Я позволил пальцам разжаться, и топорик упал на землю.

– Что здесь происходит? Я вас, зачем с собой взял - чтобы вы глотки друг другу рвали?

Сидящие на полянке отвернулись, абсолютно синхронно. Я же наоборот, повернулся, так и не решив, как себя вести. Одного взгляда в бешеные, чёрные и, как мне показалось, вращающиеся глаза, хватило, чтобы понять: вряд ли получится перевести всё это в шутку.

– Максим Павлович, да никто и не собирался...

– А ты молчи!
– Он больно ткнул меня в грудь сложенными пальцами.
– Ты здесь вообще на птичьих правах! Пономаренко, что тут случилось?

– Да ничего не случилось, - потупив глаза, прощебетала Оля. Руки она держала за спиной. Готов поклясться, что пальцы были сложены в фиги.
– Саша на себя суп опрокинул, а Женя над ним посмеялся - вот и всё.

– Всё?
– Палыч встал рядом, и меня обдало злым жаром, струящимся от его сухого поджарого тела. Топорик, лежащий у моих ног, наполовину выглядывал из травы. На его блестящем лезвии прыгал озорной солнечный огонёк, будто топорик подмигивал Палычу: смотри, вот он я.

– А это что?

– А, это?
– Я попытался подобрать какое-нибудь другое слово, но у меня не получилось.
– Максим Павлович, это топор.

– А почему этот топор лежит здесь, если он торчал вон там?

– А это я Женю попросила дров нарубить, - пришла мне на помощь Оля.
– Кончились дрова-то.

– А ничего, что их вон там целая куча лежит?

– Ну, вот такая я дура, - скорбно сказала Пономаренко, и её мышиные хвостики поникли, опустились от стыда. Палыч, задумчиво покачавшись на пятках, приказал:

– Упор, лёжа, пятьдесят отжиманий, оба. Выполнять!

Аверин предсказуемо забыковал:

– Макс, он мне в лицо супом плеснул!

– Я для своих только Макс, - процедил Палыч.
– Шестьдесят!

– Палыч, ну как так-то?

– Семьдесят.

– Блин!
– с чувством сказал Аверин, всё-таки опускаясь на колени, за что незамедлительно последовала награда:

– Восемьдесят!

К этому времени я уже сделал пятнадцать, или шестнадцать, и был уверен, что пятьдесят вытяну непременно, даже если лопнут криком кричащие мышцы. Поэтому позволил себе тихий смешок. Тут же в мой загривок упёрся недобрый взгляд. Я даже почувствовал какое-то жжение на коже.

– Рябинина, - раздался голос над моей головой.
– Почему твой бойфренд на людей кидается? Ты, вроде говорила - он тихий, скромный, домашний. Чего это он у тебя такой активный стал?

– Весна, наверное.
– Марина отозвалась не сразу.

– Объясни ему, что в походе ни на кого кидаться не надо: это не зоопарк. А если не поймёт, скажи, что в следующий раз это будет стоить двести отжиманий и вечное дежурство. Тебя, Александр, тоже касается. Понял, нет?

– Понял, - пропыхтел красный и злой Аверин. Начал он позже, но по моим подсчётам мы сравнялись уже где-то в районе тридцатки. Приделать бы к нему какую-нибудь динамо-машину, чтобы пустить эту энергию в мирное русло. Глядишь, и свет бы в лагере был по ночам.