Чтение онлайн

Инженер замолчал. Полковник смотрел на него, ожидая продолжения.

– Вы спросили как технолога, господин полковник, – Килиан развёл руками. – Я ответил. Технология бездымного пороха это непрерывная цепь, где каждое звено держится на точности температур, концентраций и чистоте реагентов. Разорвать эту цепь можно малым, почти незаметным воздействием. И для этого не нужен диверсант с рюкзаком динамита. Нужен один человек, понимающий химию процесса и имеющий доступ в цех. У нас работает девять тысяч. Я не могу поручиться за каждого.

Фон Хорнштайн медленно кивнул.

– А если диверсант всё же доберётся до одной из этих точек, – произнёс он, не сводя взгляда с Килиана, – насколько реально остановить завод полностью? Уничтожить производство или хотя бы надолго вывести его из строя?

Килиан ответил без колебаний, словно давно продумывал этот ответ для себя.

– Практически невозможно. Завод спроектирован не просто с запасом прочности, а с расчётом на частичное разрушение, как штатный режим работы.

Он мотнул головой в сторону валов, уходящих вдаль.

– Вот эти насыпи. Они делят территорию не только на семь производственных участков, но и внутри каждого участка разбивают цеха на изолированные отсеки. Если диверсант вызовет детонацию в сушильне номер четыре, взрыв разрушит только это помещение. Волна уйдёт вверх, вал примет на себя боковой удар, соседняя сушильня номер три не пострадает. Завод потеряет один отсек, но остальные продолжат работу. Восстановление займёт от двух до четырёх недель, за это время мы перенаправим поток массы на резервные линии.

Он перевёл взгляд на север, где за валами скрывалась меланжевая мастерская.

– То же касается нитроглицеринового узла. У нас не один реактор, а шесть, работающих попеременно. Если один выйдет из строя, остальные возьмут на себя его нагрузку. Производительность упадёт на пятнадцать-двадцать процентов, но завод продолжит выдавать порох. Кроме того, на складах в Винер-Нойштадте и здесь, в подземных хранилищах за восточным валом, находится запас готового баллистита и нитроцеллюлозы. Даже полная остановка производства на несколько недель не оставит войска без боеприпасов.

Килиан повернулся к полковнику.

– Чтобы уничтожить завод полностью, господин полковник, нужна не одна диверсия, а скоординированная атака одновременно на все семь участков, кислотную станцию, энергоснабжение и железнодорожные пути. Но для такой атаки потребуется не одиночка-диверсант, а артиллерия. И даже в этом случае уничтожить все цеха разом не выйдет – они разнесены на сотни метров на огромной территории.

Он замолчал, давая полковнику осмыслить сказанное.

– Таким образом, мой ответ как технолога – уничтожить завод практически невозможно. Остановить на короткий срок – да, но ценой значительных усилий. Нанести локальный ущерб, вывести из строя один цех, снизить выпуск на несколько недель – да, это реально. Именно поэтому я говорил об уязвимостях. Но превратить Блумау-Нойрисхоф в руины одним ударом – нет, господин полковник. Он строился с расчётом на худшее, и худшее здесь – это взрыв по вине собственного персонала, а не вражеская рука.

Фон Хорнштайн медленно кивнул. Его лицо не выражало ни удовлетворения, ни тревоги, только холодное внимание.

– Я услышал вас, господин инженер. Это всё, что я хотел узнать. Продолжим осмотр.

Килиан подал знак механику. Дрезина тронулась дальше по узкоколейке между валами.

Поезд из Вены опоздал на семнадцать минут – воинский эшелон перекрыл ветку у Майдлинга, пришлось ждать на запасном пути. Перейра читал утренний выпуск «Нойе Фрайе Прессе». Газета сообщала о перебоях с углём в Богемии и о ночном пожаре на товарной станции в Линце – возможно, поджог, возможно, авария, комиссия разбирается. О взрывах, убийстве Тисы и отравлении на Рейне уже не писали, но читать об этом и не требовалось. Достаточно было видеть жандармов на каждом перроне и то, как проводник трижды переспросил его фамилию, прежде чем вписать в дорожную ведомость.

За окном проплывали зелёные склоны Винервальда, виноградники, спускавшиеся террасами к долине, аккуратные белые домики. Всё это выглядело так, словно в мае 1914 года ничего не происходило. Иллюзия заканчивалась на ближайшей станции, едва состав замедлял ход. У Бадена вагон проверили. Двое в серо-голубых мундирах полевой жандармерии прошли по коридору, заглядывая в лица и документы. Они делали это без лишней грубости, но с той неумолимой методичностью, которая не допускает ни возражений, ни колебаний. Когда один из них приблизился, Перейра протянул паспорт раньше, чем жандарм успел открыть рот. Синяя обложка с золотым тиснением – Republica Argentina. Жандарм пролистал страницы, задержался на визе, вернул документ и пошёл дальше. К аргентинцам претензий не имелось.

Перейра вышел в Бад-Феслау один. В иные, более спокойные времена, всё здесь выглядело иначе. Неподалёку находились серные источники, ради которых сюда съезжались курортники – дамы в светлых платьях, офицеры в отставке, венские коммерсанты с целыми семействами. Они наполняли городок говором, смехом, пили целебную воду, фланировали вдоль реки. Теперь курортников не было. Перрон стоял почти пустой – два жандарма, носильщик с тележкой да какая-то старуха, прижимавшая к груди корзину с таким видом, будто в ней покоилось всё её земное достояние. Перейра поправил узел галстука, подхватил саквояж и двинулся к вокзальному зданию размеренным шагом человека, которому некуда спешить и нечего скрывать.

У выхода с перрона документы у него проверили снова. Старший жандарм, усатый, с карабином за плечом, взял паспорт, раскрыл его и принялся пролистывать, придерживая большим пальцем страницу с фотографией. Свет из высокого окна падал на бумагу тёплым косым столбом.

– Аргентина?

– Да, я из Буэнос-Айреса. Здесь по коммерческим делам, занимаюсь поставками кожи.

Перейра ответил по-немецки, на чистом хохдойче с лёгким берлинским акцентом, наследие коммерческого училища, в котором он никогда не учился, и торгового представительства, в котором он никогда не работал. Услышав родную речь, жандарм слегка расслабился. Перед ним был иностранец, но совершенно безопасный – не серб, не румын, не итальянец, не русский. Жандарм закрыл паспорт, вернул его и произнёс почти дружелюбно:

– Добро пожаловать в Бад-Феслау.

В 1914 году аргентинский паспорт представлял собою гораздо больше, чем просто документ. Республика Аргентина входила в десятку богатейших стран мира. По валовому внутреннему продукту на душу населения она обгоняла Германию и Францию, уступая лишь Британии, Соединённым Штатам, Бельгии и Нидерландам. Буэнос-Айрес являлся третьим по величине городом Западного полушария после Нью-Йорка и Чикаго. Аргентинское зерно кормило Европу. Аргентинская говядина лежала на столах Вены, Лондона, Парижа и Берлина. Аргентинская кожа обеспечивала половину потребностей континента – от офицерских портупей до тончайших дамских перчаток. В любом крупном городе мира слово «аргентинец» звучало как синоним коммерсанта с деньгами. Аргентина держала нейтралитет во всех европейских конфликтах, не входила ни в какие союзы, не имела колониальных претензий и никому не предъявляла территориальных или финансовых счётов. Она была далеко, в трёх неделях пути через Атлантику. Для австро-венгерского жандарма, напуганного взрывами, отравлениями и слухами о сербских диверсантах, аргентинский паспорт являлся лучшей индульгенцией, какую только мог предъявить иностранец в штатском. Владелец такого паспорта по определению не мог быть врагом. Сама география делала его почти бесплотной фигурой, гостем из другого, не охваченного тревогой мира.

Городок был тихим и провинциальным. Улочки разбегались от вокзала в разные стороны. Мостовые были выложены булыжником, а дома, двухэтажные, увитые плющом, стояли плотно друг к другу, словно ища защиты от окружавших город полей и лесов. Шпиль кирхи уходил в серое небо, и в его тени каштаны стояли в полном цвету. Перейра не спеша двинулся вдоль местной речушки, отмечая про себя повороты, проулки и тупики. Он шёл и думал о том, что тишина здесь обманчива, она не означает покоя, она лишь прячет под собой то напряжение, которое сделалось теперь повседневным.