Чтение онлайн

Мануфактура Кройцингера занимала длинное приземистое здание из красного кирпича. Над входом висела массивная вывеска с надписью «Kreuzinger. Изделия из кожи, с 1876». Перейра толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь, в просторный производственный цех. Молодой человек в фартуке проводил его в контору на втором этаже, где за дубовым столом, заваленным образцами и накладными, сидел хозяин. Герр Кройцингер-младший оказался сухим, жилистым мужчиной лет пятидесяти, с седыми бакенбардами и цепким взглядом человека, привыкшего оценивать товар и контрагента с первого, почти мгновенного взгляда. Разговор занял около тридцати минут. Перейра раскрыл каталоги, отпечатанные загодя в Цюрихе на плотной бумаге с водяными знаками. Он разложил их на столе и принялся обсуждать сорта сырья – файн, миттель, шпальт. Он интересовался мощностями выделки, сроками, сезонными колебаниями цен. Кройцингер слушал внимательно, подробно отвечал на вопросы и, как показалось Перейре, был искренне заинтересован, но осторожен. Война ещё не началась, однако все понимали, что мобилизация неизбежно нарушит поставки. Аргентинское сырьё могло стать решением, и хозяин дал это понять без лишних фраз. Перейра обещал прислать образцы. Они расстались сдержанно-тепло, по-немецки.

Невдалеке от мануфактуры располагалась гостиница «Zur Post» – три этажа, свежепобеленные стены, герань на окнах. Перейра занял комнату на втором этаже, окнами на реку. Он бросил саквояж на кровать и подошёл к окну. Стекло отразило его лицо – светловолосый европеец, слегка заостренные скулы, глубоко запавшие глаза. Типичный аргентинец с немецкими корнями. Он провёл в Бад-Феслау час с четвертью. До комендантского часа оставалось семь.

Остаток дня он провёл в гостинице. Распаковал саквояж – бельё, смену рубашек, бритвенный прибор, футляр с картами, ничего лишнего, ничего, что не вязалось бы с обликом коммерсанта из Южной Америки. Обедал внизу, не спеша, обменялся с хозяином парой замечаний о качестве здешней кожи. Тот знал мануфактуру Кройцингера, его двоюродный брат работал там шорником ещё в восьмидесятых. Перейра кивал, задавал пустяковые вопросы, держал на лице лёгкую любезную полуулыбку. Позже, когда начало смеркаться, он попросил принести ему штрудель и кофе, сказав, что хочет прогуляться засветло, пока не закрыли трактиры. Возможно, заночует у знакомых. И вообще, может отлучиться на пару дней по делам. Хозяин понимающе кивнул, напомнив про комендантский час.

Он вышел в половине девятого, в том же светлом костюме, с тростью, без саквояжа. Прошёл мимо кирхи, чья колокольня чернела на фоне угасающего неба, свернул у булочной в узкий проулок, затем садами, через одичавшие яблони и высокий бурьян, вышел на пустырь, тянувшийся к заброшенной лесопилке, которую он выкупил пару месяцев назад, еще до поездки в Аргентину, по другим документам. Солнце уже село за холмы Винервальда. Тени сделались длинными, почти чёрными, и всё вокруг затихало, погружаясь в ту особую сумеречную тишину, какая бывает только в мае. У стены лесопилки, возле боковой двери, скрытой густыми зарослями кустарника, он остановился и долго стоял неподвижно, вслушиваясь. Ни шагов, ни голосов, только шум ветра в верхушках ив. Тогда он отпер замок и вошел внутрь, ориентируясь почти наощупь. Возле стены, между штабелем досок и кладкой фундамента, был тайник.

Тайник был цел. Он разгрёб маскировочный слой – опилки, куски коры, брезента, и вытянул на поверхность два рюкзака. Один походный, с одеждой и снаряжением. Второй с инструментом и взрывчаткой. Перейра разделся, быстро и аккуратно, сложил костюм и ботинки в освободившийся мешок, убрал его обратно в углубление и тщательно замаскировал.

Он оделся в темноте, действуя на ощупь, без единой ошибки. Сначала тонкое шерстяное бельё, затем темная фланелевая рубаха с завязками, плотные саржевые брюки с усиленными коленями – мышиный цвет, ничего блестящего. Высокие ботинки на мягкой рубчатой подошве, без единого гвоздя, без металлических подковок. Шерстяной свитер темно-зелёного оттенка, с высоким глухим горлом. Куртка из грубой темной парусины, свободная, чтобы не стеснять движений, с глубокими внутренними карманами.

Снаряжение он укладывал в рюкзак в строгом, много раз отработанном порядке. На самое дно – плащ-палатка и легкий прорезиненный тент два на два метра с нашитой сверху маскировочной сетью. На него – два пакета с динамитом, каждая шашка в вощёной бумаге, двадцать шашек по двести пятьдесят граммов, стянутых в два заряда по два с половиной килограмма в непромокаемых мешках. Сверху – запас еды на семь суток: галеты, прессованное мясо, сушёные яблоки, сахар, соль, плитки шоколада. Спички в герметичном футляре, зажигалка, трут. Фляга, наполненная до горловины. Жестяной пенал с капсюлями-детонаторами и часовой механизм. На самый верх – костюм Гилли из мешковины с нашитыми клочками ткани. Шерстяное одеяло, туго скатанное и притянутое ремнём к рюкзаку снаружи. Сапёрная лопатка – разборная, с воронёным клинком, убрана в боковой карман мешка. Пассатижи, кусачки для проволоки, моток веревки. Индивидуальный перевязочный пакет. Бинокль в жёстком футляре. Компас на груди, часы на запястье, электрический фонарь с красным светофильтром на шнурке под свитером. Всё было подогнано, уложено, проверено десятки раз в тренировочных лагерях. Он накинул рюкзак на плечи. Вес под двадцать пять килограммов давил вниз, но лямки, подбитые войлоком, ложились ровно, а широкий поясной ремень перераспределял нагрузку.

В десять часов, когда колокол на кирхе пробил последний раз и городок затих, словно погрузившись в глубокий сон, Перейра уже лежал в овраге. Он не нарушил комендантского часа – он исчез до его наступления. В половине одиннадцатого он поднялся и пошёл на юго-восток, в поля. До цели, северо-восточной оконечности территории пороховой фабрики в Блумау, по прямой было семь с половиной километров.

Первую тысячу шагов он прошел по руслу пересохшего ручья. Берега густо заросли ивняком и ольхой, превращая тропу в естественную крытую галерею, где его силуэт растворялся среди спутанных теней. Перейра двигался медленно, плавно, ступая перекатом с пятки на носок, нашаривая подошвой сухую землю. Ветки он раздвигал корпусом, каждые пять минут замирал, припадая на колено, слушал. Сверчки, далёкий собачий лай, шум ветра в кронах. Никаких посторонних шагов. Затем он продолжал движение.

Когда русло закончилось, впереди оказалось поле – огромная, освещенная луной пашня, шириною метров в триста, а за ней тёмной стеной стояла лесополоса. Перейра лёг в неглубокую межевую канаву и пополз. Мешок он толкал перед собой, голову не поднимал, работал локтями и коленями, переваливаясь через комья подсохшей земли. Триста метров он преодолел за сорок минут. У кромки лесополосы он отполз в тень крайних акаций, отдышался, прислушался. Никого. Тогда он поднялся и вошёл в полосу деревьев.

Лесопосадка тянулась с запада на восток, за ней снова пашня, снова межа, потом перелесок. Он миновал их один за другим, нигде не показываясь на открытом пространстве дольше, чем требовала самая крайняя необходимость. Перелески были редкими, низкорослыми, с густым подлеском из лещины и шиповника. Он пробирался звериными тропами, след в след, не ломая сухих веток. Когда тропа неожиданно выводила на освещённое луной пятно, он сворачивал в кусты и продолжал путь там, где тень была гуще всего.

Река показалась ближе к полуночи. Она в этом месте расширялась, течение замедлялось у песчаной косы, образовывая мелкий плёс, гладкий, как тёмное зеркало. Он снял ботинки, связал их шнурками, повесил на шею, закатал брюки выше колен и вошёл в воду. Двигался он медленно, беззвучно, шаг за шагом осторожно нашаривая илистое, но твёрдое дно. Вода поднялась до пояса, не выше. На противоположном берегу он вытер ноги ветошью, обулся и замер в тени старой ивы. Тишина. Лишь вода журчала, обтекая прибрежные камни, да где-то вдалеке ухал филин.

За рекой начинались те самые леса, о которых сообщалось в ориентировках. Низкорослые, корявые деревца. Всё пространство между ними забивал густой кустарник – бирючина, акация, лещина, – образуя местами почти непролазную стену. Здесь не было открытых пространств, и лунный свет почти не доставал до земли, оставляя её в полной темноте. Перейра замедлил шаг ещё сильнее. Он раздвигал кусты медленно и осторожно, словно погружая руки в толщу воды, ногу ставил на мох, на слежавшуюся листву, проверяя опору перед каждым шагом. Звериные тропы виляли среди зарослей, он следовал им, сверяясь с компасом лишь изредка, когда позволял просвет в кронах.

Около четырёх часов утра он достиг опушки. Впереди, метрах в двухстах, за полосой вырубленного леса, угадывались огни завода – вышки с ацетиленовыми прожекторами, электрические фонари на столбах, пар, поднимавшийся над трубой сушильного цеха. Он залёг, расстегнул чехол бинокля и осмотрел периметр, медленно, сектор за сектором. Вышки, часовые, внутренний технологический проезд. Всё в точности как на карте, которую он выучил наизусть.

Он отполз назад, вглубь леса, метров на триста. Затем, двигаясь осторожно, удалился от опушки еще почти на километр. Прежде чем выбирать место, определил направление ветра. Поднял горсть сухой листвы и медленно высыпал её – листва понеслась на восток, в сторону завода. Ветер дул от него к ограждению. При таком раскладе днёвку нужно было устраивать иначе. Он сместился восточнее, туда, где лесная низина создавала собственную циркуляцию воздуха. Здесь ветер почти не ощущался. По росе на траве он понял – воздух стоит, а с рассветом начнёт подниматься вверх, к кронам. Это было приемлемо.