Чтение онлайн

Хотя эта своеобразная идентичность была порождением северного среднего класса, её быстро приняла вся нация. В самом деле, северные черты предприимчивости и трудолюбия теперь считались «национальными», в то время как южные качества рассматривались как секционные или региональные. «Такое развитие событий, — отмечает Эпплби, — никогда не могли предвидеть виргинцы, которые инициировали движение за „более совершенный союз“, предусмотренный Конституцией». [1812]

Хотя большинство южных фермеров не были рабовладельцами, а многие простые южане ценили тяжелый труд не меньше, чем любой амбициозный северный ремесленник, эти простые южане никогда не могли придать южному обществу тот же предприимчивый средний тон, который существовал на Севере. На Юге было меньше средних учреждений — меньше городов, школ, газет, предприятий, мануфактур, банков и магазинов. И людей среднего достатка на Юге было меньше — меньше учителей, врачей, клерков, издателей, редакторов и инженеров. Юг времен антебеллумов так и не стал обществом среднего достатка с коммерческим уклоном, как Север. Его патрицианский орден крупных рабовладельцев продолжал доминировать как в культуре, так и в политике.

Хотя крупные плантаторы Юга повсеместно праздновали наступление республиканизма и уничтожение монархии, их уверенность в республиканизме, в отличие от федералистов Севера, неизбежно основывалась на способности принимать иерархию и почтение рабовладельческого общества как должное. Однако по мере того, как на Севере росла оппозиция рабству, южные плантаторы начали придумывать все более изощренные извинения и защиты своего «своеобразного института». Многие из молодых плантаторов даже начали утверждать, что само существование цивилизации зависит от рабства. К 1815 году Юг, казалось, резко отделился от Севера, чего не было поколением ранее.

В 1789 году Юг и особенно Виргиния были движущей силой в создании нации. К 1815 году Юг и рабовладельцы по-прежнему контролировали национальное правительство. Президент Мэдисон был рабовладельцем. Спикер палаты представителей Генри Клей, государственный секретарь Джеймс Монро и министр финансов Джордж У. Кэмпбелл тоже были рабовладельцами. Все лидеры республиканцев в Палате представителей были рабовладельцами. В 1815 году у Соединенных Штатов было четыре миссии в Европе: две из них занимали рабовладельцы. Главный судья Соединенных Штатов был рабовладельцем, как и большинство других членов суда. С 1789 года три из четырех президентов, два из пяти вице-президентов, четырнадцать из двадцати шести временных председателей Сената и пять из десяти спикеров Палаты представителей были рабовладельцами. [1813]

Тем не менее, несмотря на это политическое господство, многие рабовладельцы-южане испытывали растущее беспокойство по поводу того, что Юг оттесняется на второй план динамичным, предприимчивым и эгалитарным Севером, который стремительно захватывает контроль над идентичностью нации. К 1815 году Виргиния все ещё оставалась самым густонаселенным штатом страны, насчитывая почти девятьсот тысяч человек. Но рост численности белого населения резко замедлился, земли истощились, и в Виргинии уже не было прежней уверенности в том, что она всегда будет стоять во главе нации. Многие из энергичных и амбициозных молодых людей покидали штат. Так, 230 человек, родившихся в Виргинии до 1810 года, включая Генри Клея, в итоге были избраны в Конгресс от других штатов. [1814]

В то время как Север был занят строительством школ, дорог и каналов, Виргиния приходила в упадок. Уже в 1800 году, по словам одного виргинца, округ Албемарл, родное графство Джефферсона, превратился в «сцену запустения, не поддающуюся описанию». Фермы были «изношены, размыты и овраги, так что едва ли можно было найти хоть один акр земли, пригодный для возделывания». Даже когда виргинские плантаторы прославляли фермера и сельскохозяйственный образ жизни, некоторые из них чувствовали, что их лучшие времена остались позади. В 1814 году Джон Рэндольф говорил от имени многих из них, размышляя об упадке и разорении, которые он видел в Виргинии в Тидевотере.

Южные плантаторы, обескураженные и осажденные стремительным развитием коммерции на Севере, реагировали, как и Джефферсон, обращением внутрь себя, обвиняя в своих проблемах коварных, наемных и лицемерных янки, и все более тревожась и защищаясь по поводу рабства. Хотя в первом десятилетии XIX века иностранные путешественники отмечали уверенность большинства виргинцев в том, что рабство в конце концов исчезнет, эта уверенность вскоре рассеялась. В 1815 году один английский турист был поражен тем, как много виргинцы говорили о рабстве. Это было «зло, о котором думал каждый человек», зло, которое, как он отметил, «все сожалели, многие стремились бежать, но от которого никто не мог придумать средство». Однако вскоре многие южане стали все реже говорить о рабстве в присутствии незнакомых людей. [1816]

К КОНЦУ ВОЙНЫ 1812 ГОДА Просвещение восемнадцатого века в Америке явно закончилось. Жители Соединенных Штатов больше не были так заинтересованы в космополитической связи с Европой. Франция больше не влияла на американское мышление, а с гибелью федералистов культурный авторитет Англии утратил свою грозность. Большинство американцев отказались от томительного чувства, что они «второсортные» англичане, и пришли к выводу, что им больше не нужно конкурировать с Европой на европейский манер. Вместо этого они обратились к самим себе, восхищаясь собственными особенностями и простором.

В 1816 году, к большому огорчению Джефферсона и других просвещенных деятелей, Конгресс ввел пошлину на ввоз иностранных книг. Джефферсон протестовал, как и Гарвард, Йель и другие элитные учреждения, включая Американское философское общество и Американскую академию искусств и наук, но безрезультатно. «Наше правительство, — заявил председатель финансового комитета Сената в защиту тарифа, —

Хотя Джефферсон был потрясен подобным приходским и непросвещенным мышлением — этим отречением от всего, что было заложено космополитическим Просвещением, — его собственная реакция на мир XIX века, который он видел зарождающимся, была не намного иной. Он сам мысленно отстранился от Европы. Природа поместила Америку в «изолированное состояние», — сказал он Александру фон Гумбольдту в 1813 году. У неё «есть отдельное полушарие. У неё должна быть своя отдельная система интересов, которая не должна быть подчинена интересам Европы». Он ненавидел новый демократический мир, в который превратилась Америка, — мир спекуляций, банков, бумажных денег и евангелического христианства; он гневался на этот мир, полный «псевдограждан… зараженных манией бродяжничества и азартных игр», и действительно отвернулся от него, все больше и больше удаляясь в святилище своего дома на вершине горы, Монтичелло. Как он сказал в 1813 году, он пришёл к убеждению, что перед лицом этой одержимости Севера деньгами и торговлей принципы свободного правительства, которые он так долго отстаивал, теперь должны отступить «в сельскохозяйственные штаты на юге и западе, как их последнее убежище и оплот». Все, что он мог сделать, чтобы противостоять угрозе, исходящей от «благочестивых молодых монахов из Гарварда и Йеля», — это укрыться в Виргинии и построить университет, который увековечил бы истинные республиканские принципы. «Именно в нашей семинарии, — сказал он Мэдисону, — будет поддерживаться жизнь этого весталкиного пламени». [1818]

Хотя мир начала XIX века выходил из-под контроля Джефферсона и даже из-под его понимания, никто не сделал большего, чтобы привести его к этому. Именно приверженность Джефферсона свободе и равенству оправдывала и узаконивала многочисленные стремления к счастью, которые принесли беспрецедентное процветание стольким средним белым американцам. Его последователи-республиканцы на Севере создали этот новый мир, и они приветствовали и процветали в нём. Они прославляли Джефферсона и равноправие, с благоговением и удивлением оглядывались на всех основателей и видели в них героических лидеров, подобных которым, как они знали, в Америке больше не встретишь. Но они также знали, что теперь живут в другом мире, бурлящем демократическом мире, который требует новых мыслей и нового поведения.