Чтение онлайн

К началу XIX века ученые, вынужденные объяснять свою безмятежную отрешенность от мира, упорно ниспровергали Просвещение во имя, по словам доктора Томаса Юэлла, «достоинства независимости и славы полезности» и призывали друг друга отвернуться от общих принципов европейской науки во имя американских особенностей. [1791] Созерцательные и космополитичные науки XVIII века, физика и астрономия, теперь уступили место более жизненным и патриотичным наукам — биологии и химии.

Абстракции Просвещения восемнадцатого века больше не казались актуальными. Как заявил в 1817 году джефферсоновский химик и эмигрант из Англии Томас Купер, «времена метафизической философии, когда ученые рассуждали от общего к частностям… прошли». Знания приобретались снизу вверх и больше не могли быть «абстрактными предложениями» и исключительным делом эрудированных, возвышенных людей; они принадлежали всем и должны были войти «в наши повседневные удобства и комфорт». Купер даже оправдывал изучение химии её полезностью для приготовления и маринования пищи. [1792]

Он был не одинок в этом желании придать химии полезность, свойственную американцам, над которой с удовольствием потешались британские критики. Джефферсон призывал Купера применять химию «к домашним предметам, к солодоращению, например, к пивоварению, изготовлению сидра, к брожению и дистилляции вообще, к изготовлению хлеба, масла, сыра, мыла, к инкубации яиц и т. д.». Джон Адамс согласился. Он сказал Джону Горхэму, профессору химии в Гарварде, что химики должны забыть о «глубоких открытиях» и вместо этого сосредоточиться на том, чтобы дать «нам самый лучший хлеб, масло, сыр, вино, пиво и сидр». [1793]

В поисках хоть какой-то опоры в народной массе наука все больше погружалась в любопытство и диковинку. Чарльз Уилсон Пил, несмотря на свою преданность таксономическому и созерцательному величию мира природы, тем не менее любил новинки и использовал всевозможные увеселения для привлечения клиентов в свой музей. В конце концов он нанял популярного музыкального исполнителя, который играл на пяти разных инструментах одновременно, используя все части своего тела. После смерти Пила музей перешел в руки предприимчивого П. Т. Барнума и стал частью его передвижного цирка — романтический финал для учреждения эпохи Просвещения.

Другие тоже пытались в духе эпохи Просвещения найти таксономический принцип, под который можно было бы подвести множество явлений. Доктор Сэмюэл Л. Митхилл считал, что открыл элемент, который он назвал септоном и который является причиной разложения и большинства болезней, включая рак, проказу, цингу и стригущий лишай. Но ни один врач не зашел так далеко, как доктор Бенджамин Раш, в поисках универсальной теории, которая избавила бы медицину от сложностей и загадок.

Раш унаследовал систему медицины, в которой количество болезней исчислялось сотнями. Например, доктор Уильям Каллен, учитель Раша в Эдинбурге, записал 1387 болезней и лекарств. Раш стал приравнивать этот сложный набор болезней к монархическому режиму древности. Он хотел строго систематизировать свою нозологию и создать просвещенную медицину, которую простые люди находили бы такой же разумной и понятной, как и республиканское правительство. «Не более необходимо, чтобы пациент не знал о лекарстве, которое он принимает, чтобы оно его излечило, — говорил он, — чем то, что дела правительства должны вестись в тайне, чтобы обеспечить повиновение законам». Если бы медицина Старого Света была достаточно упрощена и республиканизирована, утверждал он, медицине можно было бы «обучить с меньшим трудом, чем учат мальчиков чертить на бумаге или грифельной доске фигуры Евклида». Даже медсестер и жен можно научить применять лекарства. Раш читал лекции своим студентам на английском языке, призывал покончить с прописыванием лекарств и написанием диссертаций на «мертвом языке» латыни, и даже стал выписывать лекарства и средства по прямой почте и через газеты.

Но он позволил своей просвещенной реформе медицины выйти из-под контроля. Под влиянием своего сокурсника по Эдинбургскому университету Джона Брауна, который свел число болезней к двум, Раш довел упрощение до конца и свел все сотни болезней только к одной — лихорадке, вызванной судорожным напряжением кровеносных сосудов. Будучи хорошим защитником Просвещения, Раш считал, что «истина — это единица. Она одна и та же в войне, философии, медицине, морали, религии и правительстве; и в той мере, в какой мы приходим к ней в одной науке, мы обнаруживаем её в других». Как в правительстве существует только один Бог и один источник суверенитета — народ, так, по мнению Раша, должен быть только один источник болезни, а лекарство — это очищение и кровопускание.

Свою репутацию врача Раш приобрел во многом благодаря героическому участию в эпидемии желтой лихорадки в Филадельфии в 1793 году. Однако, несмотря на мужественную преданность своим пациентам во время эпидемии, Раш потерял многих из них, в основном из-за рутинного кровопускания. Раш был склонен пускать кровь всем своим пациентам, независимо от характера их болезней. Все болезни, от чахотки до рака, он лечил, снимая напряжение с помощью чистки и кровопускания. К сожалению для своих пациентов, он переоценивал количество крови в человеческом теле. Он считал, что у большинства людей двенадцать кварт крови, что вдвое больше, чем шесть кварт у среднего человека. Поскольку он часто брал у своих пациентов до пяти кварт крови за полтора дня, неудивительно, что многие из них умерли. Журналист-федералист Уильям Коббетт назвал метод кровопускания Раша «одним из тех великих открытий, которые время от времени совершаются для обезлюдения земли». Это стало одним из утверждений, которые Раш использовал в своём успешном иске о клевете против Коббетта. [1794]

Раш даже пришёл к убеждению, что психические заболевания вызваны чрезмерным жаром в мозгу, а лекарством от них является кровопускание. Но упрощение Раша в восемнадцатом веке оказалось слишком экстремальным. Многие врачи и ученые неизбежно разочаровались в таких априорных теориях эпохи Просвещения, и в ответ на это они бросились в противоположную крайность, оставив медицину и другие науки тонуть в море эмпиризма и бэконовского сбора фактов. [1795]

В начале XIX века старомодных просвещенных ученых критиковали за «беспечные полеты фантазии», в то время как все, что им было нужно, — это «накопление хорошо установленных фактов» — фактов, которые можно было собрать демократическим путем всем желающим и которые говорили бы сами за себя. Теории больше не имели значения; просто соберите факты, и знание появится автоматически. «Составляя работу, подобную настоящей, — писал врач Джеймс Мис о своей „Картине Филадельфии“ (1811), — автор считает, что главной целью должно быть умножение фактов, а размышления, вытекающие из них, следует оставить на усмотрение читателя». Мис сообщил читателям, что в год на городские лампы расходуется 14 355 галлонов масла и что восемь ежедневных газет выпускают 8328 печатных листов. Излагая факты подобным образом, Мис хотел, чтобы читатели сами сделали выводы о характере Филадельфии. [1796]

Если бы все таким образом предоставлялось на усмотрение читателя, то, возможно, каждый, следуя республиканской или демократической моде, мог бы стать собственным экспертом и принимать решения обо всём самостоятельно. Чарльз Нисбет, президент Дикинсон-колледжа в Пенсильвании, видел, как воплощается в жизнь его худший кошмар. По его словам, когда американцы так сильно полагаются на индивидуальные суждения, он ожидал, что вскоре появятся такие книги, как «Каждый человек сам себе адвокат», «Каждый человек сам себе врач» и «Каждый человек сам себе духовник и исповедник». [1797] Доктор Дэниел Дрейк пришёл к выводу, что специализированные медицинские знания больше не являются уделом немногих. «До сих пор, — говорил Дрейк группе студентов-медиков из Огайо в начале XIX века, — философы составляли отдельную от людей касту, и предполагалось, что подобные им обладают божественным правом на превосходство. Но это заблуждение должно быть развеяно, и оно действительно быстро исчезает, а различие между научным и ненаучным растворяется… Все люди в той или иной степени могут стать философами». [1798]

Если теперь каждому простому человеку говорили, что его идеи и вкусы во всём, от медицины до искусства и государственного управления, не хуже, а то и лучше, чем у «знатоков» и «спекулянтов», которые «учились в колледже», то неудивительно, что истина и знание, которые казались просвещенным людям конца XVIII века такими осязаемыми и достижимыми, теперь стали неуловимыми и труднодостижимыми. [1799] По мере того как народное знание стало казаться столь же точным, как и знания экспертов, границы, которые просвещенный XVIII век тщательно выработал между религией и магией, наукой и суеверием, натурализмом и сверхъестественным, стали размываться. Животный магнетизм теперь казался столь же легитимным, как и гравитация. Популярные догадки о потерянных коленах Израиля казались столь же правдоподобными, как и научные исследования о происхождении индейских курганов Северо-Запада. Доусинг для поиска скрытых металлов казался столь же рациональным, как и работа электричества. А грубые народные средства считались столь же научными, как и кровопускание в просвещенной медицине.

В результате у многих американцев среднего достатка возникла странная смесь легковерия и скептицизма. Там, где во все можно было поверить, во всём можно было усомниться. Поскольку все претензии на экспертное знание вызывали подозрения, люди были склонны не доверять всему, что выходило за рамки непосредственного воздействия их чувств. Они подхватили локковскую сенсуалистическую эпистемологию и устремились за ней. Это был демократический народ, который судил только по своим ощущениям и сомневался во всём, что не видел, не чувствовал, не слышал, не пробовал на вкус или не обонял. Но поскольку люди гордились своей проницательностью и верили, что теперь способны многое понять с помощью своих органов чувств, их легко было поразить тем, что они чувствовали, но не могли понять. Несколько странных слов, произнесенных проповедником, или иероглифы, изображенные на документе, или что-либо, написанное на высокопарном языке, могли вызвать большое доверие. В такой атмосфере процветали всевозможные мистификации, шарлатанство и шарлатанство во всех областях. [1800]