Чтение онлайн

Некоторые аналитики подсчитали, что новая зарплата в пятнадцать сотен долларов в год составила около двенадцати долларов в день: Таким образом, Конгресс удвоил свою зарплату. Пресса, как федералистская, так и демократическо-республиканская, подхватила этот вопрос и раздула страсти в народе до невиданных высот. Конгрессмен от штата Кентукки Ричард М. Джонсон заявил, что «законопроект о компенсации бедным вызвал больше недовольства», чем любой другой законопроект или событие в истории молодой республики — больше, «чем законы об иностранцах или мятеже, квазивойна с Францией, внутренние налоги 1798 года, эмбарго, поздняя война с Великобританией, Гентский договор или любая другая мера правительства». Джефферсон согласился. «Никогда прежде не было случая столь единодушного мнения народа, — заметил он, — и это во всех штатах Союза». [1778] По его словам, если бы он все ещё оставался президентом, он мог бы наложить вето на законопроект. Ранее он отмечал, что «тяжкий труд» на посту и скудное «пропитание», предоставляемое чиновникам в республике, являются «мудрой и необходимой мерой предосторожности против вырождения государственных служащих». Такие скупые взгляды, которые на самом деле были аристократическими по своей сути, неизбежно повысили популярность Джефферсона среди плебеев-республиканцев, возмущенных тем, что они платят налоги на, как им казалось, высокие зарплаты своих государственных чиновников. [1779]

Теперь у народа появился шанс заявить о своём недовольстве. По всей стране прошли собрания представителей обеих политических партий, осудивших закон, повысивший зарплату конгрессменам. Законодательные собрания нескольких штатов, а также ораторы, выступавшие на празднике Четвертого июля, горько осудили его. В знак критики поднимались бокалы; закон о компенсациях, по словам одного из редакторов New York, «поджаривали до черноты». В Джорджии противники даже сожгли членов Конгресса в чучелах. [1780]

Критики повышения были особенно возмущены неосторожным замечанием конгрессмена Райта о том, что он не может насладиться бокалом хорошего вина, и цитировали его снова и снова. Народное возмущение было беспрецедентным, и репутация Конгресса была сильно подмочена. Даже конгрессменам, голосовавшим против закона, пришлось смиренно пообещать добиваться его отмены и вернуть уже полученное жалованье. На осенних выборах 1816 года почти 70% состава Четырнадцатого конгресса не были возвращены в Пятнадцатый конгресс. В январе 1817 года измученный Четырнадцатый конгресс собрался на заседание, чтобы обсудить вопрос о том, что именно означает представительство, и в итоге решил, что народ имеет полное право давать указания своим конгрессменам. На этом заседании, последнем в его долгой карьере конгрессмена, Уильям Финдли горячо говорил о необходимости достойной оплаты труда народных представителей. Обычные люди среднего достатка, такие как он, которым «приходится содержать свои семьи за счет своего труда в любом деле», нуждались не только в достаточном количестве денег, чтобы покрыть свои расходы. «В соответствии со всеми принципами нашего правительства, — сказал Финдли, подводя итог своему взгляду на представительство, который он пропагандировал с самого начала своей карьеры, — все классы и все интересы должны быть представлены в Конгрессе… Заработная плата может быть настолько низкой, что в Конгрессе будет представлен только один класс, а именно: богатые, которые могут позволить себе расходы и не зависят от своей личной промышленности. Но это, — сказал он, защищая мир среднего достатка, который он помог создать, — изменит природу нашего правительства». [1781] Несмотря на мольбы Финдли о достойной зарплате, Конгресс в конце сессии отменил Закон о компенсациях, но оставил на усмотрение следующего Конгресса установление зарплаты членов, которая в итоге составила восемь долларов в день.

Этот вопрос ознаменовал важный этап преобразований в американской политике. Он «принёс пользу», — заявила республиканская газета National Intelligencer, — «поскольку послужил средством преподать представителям народа урок ответственности, который не скоро забудется». [1782] Конгресс не должен был быть совещательным органом, отделенным от народа; представители не должны были стоять над народом, вынося беспристрастные решения, как мудрые судьи, чтобы продвигать некое абстрактное благо. Именно об этом говорил граф де Вольней в своей радикальной книге «Руины», которая так увлекла Джефферсона: Как просвещенные люди не хотели иметь посредников между собой и Богом — никаких священников, так и добрые республиканцы не хотели иметь посредников между собой и своими правителями. Вместо этого конгрессмены и другие чиновники должны были быть просто временными агентами тех, кто их избрал, и они обязаны были как можно точнее следовать воле своих избирателей. [1783]

Наступила новая эра народной демократической политики, и новые современные политики, такие как Мартин Ван Бюрен, поняли, что они больше не могут полагаться на элитарные идеи Основателей. При всём своём величии основатели, по словам Ван Бюрена, имели много страхов, страхов перед демократией, которые народный опыт Америки после 1800 года развеял.

В ЭТОМ ДЕМОКРАТИЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ героические личности, такие как Основатели, уже не имели такого значения, как в прошлом. Важна была масса простых людей, причём термин «масса» впервые был использован в положительном смысле применительно к «почти бесчисленным волям», действующим для создания процесса, который ни одна из них явно не задумывала. Ни одна страна в истории не походила на Соединенные Штаты «по величию, сложности и количеству связей», — заявила газета North American Review в 1816 году. Это была страна, настолько захваченная переменчивыми течениями, «быстрыми, мощными, накапливающимися в массе и неопределенными в… направлении», что «едва ли разум мог закрепиться на каком-либо… основании политики или справедливого расчета», что делать. Америка находилась в руках «Провидения», и этот традиционный религиозный термин теперь стал отождествляться с «прогрессом» и естественными принципами общества, созданного массой занятых людей, следующих своим индивидуальным желаниям, свободным от всевозможных искусственных ограничений, особенно навязанных правительством. [1784]

По мере того как люди все больше убеждались в естественной прогрессивности социального процесса, разговоры о последовательных стадиях общественного развития сходили на нет, и люди все меньше беспокоились о вступлении в продвинутую коммерческую стадию цивилизационного процесса. Америка уникальна, заявил республиканец Натаниэль Когсвелл в 1808 году. Она «обладает всеми достоинствами древних и современных республик, без их недостатков», — говорил Когсвелл, которого федералисты пытались высмеять как «одного из идолопоклонников мистера Джефферсона» и «прозелитов демократии». «Она обладает, если можно так выразиться, семенами вечной продолжительности». Америка, сказал недавний выпускник Гарварда Плиний Меррик в 1817 году, никогда не постигнет судьба Греции и Рима. Её политические институты «способны к бесконечному совершенствованию», сказал Меррик, который сделал выдающуюся юридическую карьеру в Массачусетсе; они «не пострадают от разрушительного воздействия времени, и… будущие века будут свидетельствовать, что „стирающие пальцы упадка“ слишком слабы, чтобы сокрушить их массивные колонны!» [1785]

С новыми прогрессивными концепциями социального процесса образованным и рефлексирующим наблюдателям становилось все труднее придерживаться конспирологических представлений XVIII века о том, что конкретные люди несут прямую ответственность за все происходящее. Например, заговорщическое мышление, которое лежало в основе баварских иллюминатов в 1790-х годах, уже не было столь привлекательным для многих образованных священников и профессоров Йельского университета. Конспирологические интерпретации событий — приписывание сложных стечений событий мотивам конкретных людей — все ещё процветали (свидетельство тому — популярность «заговора рабовладельцев»), но с распространением научного мышления об обществе многие из этих видов конспирологических интерпретаций стали казаться все более примитивными и причудливыми. [1786]

Изменение их представлений о том, как все происходит в обществе, было лишь одним из многих преобразований, которые пережили американцы в начале XIX века. Хотя природа была важна для либерально образованных американцев XVIII века, революционные джентльмены Просвещения стремились прославить не дикую природу Америки или её ландшафт. Вместо этого они почитали естественный порядок ньютоновской вселенной, который выходил за пределы всех национальных границ. В 1789 году географ Джедидия Морс не увидел в Ниагарском водопаде ничего особенного, просто «любопытного»; вместо дикой природы Морс, как и большинство просвещенных американцев XVIII века, восхищался хорошо обустроенными деревнями и плодородными землями. Британский художник-иммигрант Уильям Стрикленд также знал разницу между цивилизацией и природой и, говоря от имени просвещенных людей XVIII века, не хотел иметь ничего общего с необработанной природой. В 1794 году Стрикленд рассказывал людям в Британии, что он проехал «около 50 миль за Олбани, достаточно близко к грани варварства, чтобы дать мне представление о стране в состоянии природы, которую я однажды видел и не испытываю ни малейшей склонности к повторному посещению». [1787]

Однако к началу девятнадцатого века художники изменили своё представление о нетронутом ландшафте. Они начали исследовать дикие места и леса Америки и рисовать то, что теперь называли возвышенным величием природы, включая Ниагарский водопад. «Разве наши огромные реки, — заявил Джозеф Хопкинсон в Пенсильванской академии изящных искусств в 1810 году, — не превосходящие представления европейца, текущие по неизмеримому пространству, с холмами и горами, мрачными пустошами и роскошными лугами, через которые они прокладывают свой путь, не являются самыми возвышенными и прекрасными объектами для карандаша пейзажиста?» Дикая природа больше не вызывала страха и отвращения, она стала источником восхищения и удовольствия. Более того, некоторые даже начали «сетовать на меланхоличный прогресс улучшения» и «дикую руку культивации». [1788]

Просвещение проходило и другими путями. Все научные общества, созданные в этот период, от Американской академии искусств и наук в 1780 году до Литературно-философского общества Нью-Йорка в 1814 году, основывались на предположении XVIII века, что наука или образование (эти два понятия приравнивались друг к другу) — это то, что отличает культурных джентльменов от дикарей и делает их гражданами мира. Для просвещенных членов этих обществ наука была космополитичной, таксономичной и созерцательной. Изучение природы поднимало человека «над вульгарными предрассудками» и позволяло ему «формировать справедливые представления о вещах». Оно расширяло «его благожелательность», уничтожало «все подлое, низменное и эгоистичное в его природе», придавало «достоинство всем его чувствам» и учило «стремиться к нравственным совершенствам великого автора всего сущего». [1789]

Подобная просвещенная созерцательная наука не должна была быть слишком тесно связана с повседневной жизнью. Хотя Джефферсон всегда подчеркивал, что знания, полученные в Новом Свете, должны быть полезными и применимыми в «общем деле жизни», его ужасала мысль о том, что медицинские исследования могут проводиться в больницах. В его понимании, больницы были благотворительными учреждениями для больных и обездоленных, а не местом для научных исследований. Полезность была важна для просвещенной науки XVIII века, но не всеобъемлюща. «Культивирование знаний, как и культивирование добродетели, само по себе является наградой», — заявил ДеВитт Клинтон в одном из последних отголосков импульса эпохи Просвещения. К 1814 году не только классическая добродетель превратилась в бихевиористскую мораль для американских масс, но и просвещенное знание больше не было собственной наградой: оно стало повседневным инструментом для продвижения американского процветания. [1790]