Чтение онлайн

В НОВОМ ПРИЗЕМЛЕННОМ популистском мире XIX века идея предыдущего столетия о пользе науки для человечества неизбежно стала отождествляться с жестким утилитаризмом. Бурный рост числа технологических изобретений в эти годы — пароходов, часов, ламп и многочисленных машин для выполнения любых задач, от чесания шерсти до стрижки ногтей, — не был неожиданным для философов эпохи Просвещения, таких как Джефферсон, но новое деловое значение, придаваемое им, было таковым. Хотя некоторые из устройств тех лет, как, например, отвальная доска Джефферсона, были результатом отстраненной изобретательности просвещенных джентльменов-ученых, большинство изобретений были продуктом людей скромного происхождения, таких как Оливер Эванс и Томас Бланшар, искавших не славы, а более эффективных и более прибыльных способов ведения дел. [1801]

Оливер Эванс, возможно, самый выдающийся изобретатель своего поколения, родился в штате Делавэр в 1755 году и в шестнадцать лет поступил в ученики к колесному мастеру. Поскольку стоимость рабочей силы была столь высока по сравнению с английской, сообразительные молодые американцы, такие как Эванс, сразу же попытались разработать машины, которые позволили бы сократить использование ручного труда. Как и другие изобретатели средней руки в те годы, Эванс, начав изобретать что-то одно, быстро придумывал другие машины для экономии времени и денег. Сначала он разработал чесальную машину для расчесывания волокон для прядения, а затем — зернодробилку, которая привела к созданию полностью автоматизированной мукомольной мельницы, установив стандарты мукомольного производства для нескольких следующих поколений. После 1800 года он сосредоточился на самом важном своём изобретении — паровом двигателе высокого давления. В 1806 году он открыл свой завод Mars Works в Филадельфии и в течение последующего десятилетия руководил строительством десятков паровых машин и котлов, которые стали движущей силой большинства пароходов и фабричных машин по всей стране. [1802]

Томас Бланшар родился в Саттоне, штат Массачусетс, в 1788 году. Ему не нравилось ни фермерство, ни то небольшое образование, которое он получил, но, придумав в тринадцать лет машину для очистки яблок, он рано проявил склонность к изобретательству. Работая в мастерской своего старшего брата, он создал устройство для подсчета галстуков, а позже — станок, который резал и направлял пятьсот галстуков в минуту, который ему удалось продать за пять тысяч долларов. Опыт Бланшара, как и других изобретателей средней руки тех лет, показывает, что большинство многочисленных изобретений того времени основывались не на редких технических знаниях или обширных финансовых ресурсах, а на общедоступных знаниях, которые обычный рабочий, обладающий некоторой изобретательностью и скромным капиталом, мог применить для решения конкретной задачи. Среди многочисленных изобретений Бланшара самым важным был его необычный токарный станок, позволявший изготавливать деревянные детали неправильной формы, в том числе ружейные приклады. Он получил более двух десятков патентов на свои многочисленные изобретения. [1803]

На фоне примеров того, как такие люди среднего достатка становились богатыми и успешными, трудно было думать о научном образовании иначе, чем о средстве высвобождения индивидуальных талантов для получения прибыли, которая все чаще становилась материальной. В Европе, отмечал North American Review в 1816 году, богатство было необходимым условием для новых открытий в науке. В Америке же «мы делаем все это как средство для приобретения богатства». Не обладая «крупными учреждениями и обширными фондами» европейцев, американцы, сказал Джейкоб Бигелоу в своей инаугурационной лекции 1816 года в качестве Румфордского профессора применения науки к полезным искусствам в Гарварде, в корне изменили природу и социологию научных исследований. В Европе отраслями физических наук «занимались ученые мужи», заинтересованные в абстрактной теории. В Америке, напротив, наукой занимались обычные «изобретательные люди», которые, «не стремясь к славе» и обладая «духом предприимчивости и настойчивости» и «талантом изобретательства», в основном «ставили своей целью полезность». Следовательно, говорил Бигелоу, который в дальнейшем развил то, что было названо технологической наукой, «у нас было мало ученых, но много полезных людей», что «дало нам право называться нацией изобретателей». [1804]

Эта нация изобретателей создавала новых героев. Ещё в 1796 году английский автор популярных в США детских сказок утверждал в сказке под названием «Истинный героизм», что великими людьми современности больше не могут быть «короли, лорды, генералы и премьер-министры», которые определяли общественную жизнь в прошлом. Вместо этого настоящими героями теперь становятся те, кто «изобретает полезные искусства или открывает важные истины, которые могут способствовать комфорту и счастью ещё не родившихся поколений в далёких уголках мира». Это было послание, на которое американцы с готовностью откликнулись, к большому отвращению федералистов. «Изобретатели и талантливые рабочие, несомненно, важны, — заявлял один из авторов „Порт фолио“ в 1810 году, — но если мы увенчаем гражданским венком каждого удачливого патентообладателя парового двигателя или чесальной машины, каждого благоразумного спекулянта мериносами или феццанскими овцами, то какие почести мы оставим для мудрости и добродетели?» [1805]

К началу XIX века технологии и процветание приобрели для американцев то же возвышенное и нравственное значение, которое Просвещение отводило классическому государству и ньютоновской Вселенной. Илай Уитни, изобретатель хлопкового джина, и Роберт Фултон, создатель парохода, стали национальными героями для сотен тысяч ремесленников и других жителей страны, которые работали руками. Дороги, мосты и каналы оправдывались тем, что они способствуют «национальному величию и индивидуальному удобству», причём эти два фактора теперь были неразрывно связаны. [1806] Не добродетель или общительность удерживали вместе этот беспокойный и ссорящийся народ, сказал архитектор и экономист Сэмюэл Блоджетт в 1806 году; это была торговля, «самый возвышенный дар небес, с помощью которого можно гармонизировать и расширять общество». Если Америке суждено «затмить величие европейских наций», то это не должно было произойти в старосветских терминах Гамильтона о создании великой и могущественной нации; это должно было произойти в новых джефферсоновских терминах Америки: в её способности содействовать материальному благосостоянию своих простых граждан. [1807]

НА ПЕРВЫХ ПОРАХ многие представители революционной элиты, включая Бенджамина Раша, Ноя Уэбстера и Фрэнсиса Хопкинсона, непреднамеренно способствовали популяризации и вульгаризации культуры. Многие из них нападали на изучение «мертвых языков» — греческого и латыни — как на отнимающее много времени, бесполезное и нереспубликанское занятие, не осознавая непредвиденных последствий своих нападок. По словам Раша, изучение греческого и латыни в Соединенных Штатах «нецелесообразно в особой степени», поскольку оно ограничивает образование лишь немногих, в то время как на самом деле республиканизм требует, чтобы все были образованными. [1808]

Однако когда некоторые из этих восторженных джентльменов-республиканцев начали осознавать популистские и антиинтеллектуальные результаты этих нападок на либеральное образование, они начали сомневаться в своих словах. Даже Раш, хотя и сохранил свою неприязнь к языческой классике по религиозным соображениям, к 1810 году пришёл к пониманию того, что «ученое образование» должно снова «стать роскошью в нашей стране». Если плата за обучение в колледже не будет немедленно повышена, говорил он, то «значительный рост благосостояния всех классов наших граждан» позволит слишком многим простым людям, особенно простым фермерам, оплачивать обучение в колледже для своих сыновей «с большей легкостью, чем в прежние годы, когда богатство было сосредоточено главным образом в городах и у ученых профессий». Одно дело, когда практические знания «чтения, письма и арифметики… должны быть обычными и дешевыми, как воздух», — говорил Раш; в республике этими навыками должен обладать каждый, и «они должны быть своего рода шестым или гражданским чувством». Но совсем другое дело — гуманитарное образование в колледже. «Если оно станет всеобщим, это будет так же разрушительно для цивилизации, как всеобщее варварство». [1809]

Раш пришёл к выводу, что принятие либерального образования средними слоями коварно выхолащивает его целостность, не давая никому опомниться. На самом деле средние слои разбавляли все, к чему прикасались. Просвещенный священнослужитель из Салема, штат Массачусетс, Уильям Бентли, владевший двадцатью языками, имевший библиотеку из четырех тысяч томов и знавший что-то обо всём на свете, возлагал большие надежды на распространение знаний через газеты. На протяжении нескольких десятилетий, начиная с начала 1790-х годов, этот эрудит предоставлял свои энциклопедические знания согражданам в виде регулярных очерков в местных газетах. Дважды в неделю он представлял дайджесты наиболее важных отечественных и зарубежных новостей, включая сообщения о новых книгах и значительных научных открытиях. Свои колонки он часто иллюстрировал оригинальными документами, которые, как правило, переводил сам. В своих сводках новостей Бентли стремился выйти за пределы «разговоров дня или сообщений о мимолетных событиях», чтобы читатели могли понять «причины, порождающие интересные события». Он надеялся, что его колонки, выходящие раз в две недели, и газеты в целом станут важным средством повышения уровня знаний «всех классов читателей».

К 1816 году его просвещенные мечты о том, что газеты станут проводниками просвещения для общества, развеялись. Пресса, как он теперь понимал, стала просто источником «публичного развлечения», наполненным бессодержательной и околонаучной информацией. «Огромное количество газет, — с горечью признавал он, — выпускают в обращение все инциденты, которые возникают в каждой местной ситуации… Так что не пожар, не несчастный случай, не страх или надежда, а все это быстро облетает весь союз». Как могли здравые анализы внешней политики и тщательные обсуждения внутренней политики конкурировать с такими тривиальными и эфемерными происшествиями повседневной жизни? «Общественный разум, — жаловался Бентли, — уже не привык взвешивать эти вещи», и поэтому тонет в море посредственности. [1810]

Большинство федералистов и многие разочарованные республиканцы, такие как Раш и Бентли, считали, что Америке лучше иметь дело с вестготами у ворот, чем с этой деградацией и распадом изнутри.

НО БЫЛО УЖЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО. Люди среднего достатка не только популяризировали культуру Америки, но и формировали чувство идентичности страны, даже чувство государственности. Многие американцы надеялись, что участие в войне 1812 года в аристократической манере подтвердит честь новой республики и утвердит её репутацию в мире. Но к концу войны представление Америки о своём национальном характере стало в гораздо большей степени обязано тому, что средние слои населения начали заниматься торговлей и предпринимательством. Эти амбициозные, рисковые предприниматели, которые начали вступать в свои права ко второму десятилетию девятнадцатого века, стали поколением, которое создало миф об американской мечте. Они вышли далеко за рамки прежних представлений XVIII века об Америке как о «лучшей стране для бедняков» и создали, как отмечает Джойс Эпплби, крупнейший историк этого послереволюционного поколения, «новый идеал характера…: человека, который развивал внутренние ресурсы, действовал независимо, жил добродетельно и направлял своё поведение на достижение личных целей». Представители среднего рода, создавшие этот идеал, восхваляли трудолюбие и изобретательность и написали сотни историй о «самодельщике», который, по словам Эпплби, впервые в эту эпоху появился «как узнаваемый тип». Короче говоря, эти люди среднего достатка создали в Америке представление о себе как о стране предприимчивых, оптимистичных, новаторских и любящих равенство американцев. Даже сегодня их мнение о том, что Америка — страна возможностей и предпринимательства, остается живым и влиятельным. [1811]