Чтение онлайн

Пересекая Аллегенские горы на запад в 1815 году, английский иммигрант Моррис Биркбек был поражен «урбанистичностью и цивилизованностью, которые преобладают в местах, удаленных от больших городов». Американцам, по словам Биркбека, «чужда сельская простота: смущенный вид неловкого деревенщины, столь частый в Англии, редко встречается в Соединенных Штатах». Социальную однородность американцев Биркбек объяснял «влиянием политического равенства, сознание которого сопровождает все их общение и, как можно предположить, наиболее сильно действует на манеры низшего класса». Как будто резкое различие между вежливостью и вульгарностью, характерное для европейского общества, в Америке каким-то образом смешалось и превратилось в одно целое, создав, по словам несчастного Джеймса Фенимора Купера, «суетливые претензии» «благовоспитанного вульгара», который получил свои манеры «из вторых рук, как традиции моды, или, возможно, со страниц романа». [1755]

Американское общество, или, по крайней мере, северная часть американского общества, все больше и больше напоминало то, что Франклин и Кревкер представляли себе в 1780-х годах, — общество, в котором, казалось, не было ни аристократии, ни низшего класса. «Патрицианские и плебейские порядки неизвестны…», — писал в 1810 году федералист, ставший республиканцем, Чарльз Ингерсолл, выводя логику того, что было общепринятой американской мудростью с середины восемнадцатого века. «Роскошь ещё не развратила богатых, нет и той нужды, которая классифицирует бедных. Нет никакого населения. Все — люди. То, что в других странах называют населением, компостной кучей, из которой прорастают толпы, нищие и тираны, в городах не встречается; и в стране нет крестьянства. Если бы не рабы юга, — писал Ингерсолл, — там было бы одно сословие». [1756]

Это исключение, мягко говоря, бросается в глаза, но не более бросается, чем более широкое обобщение Ингерсолла. По современным меркам его суждение о том, что Америка стала бесклассовой и состоит из одних рангов, кажется абсурдным. С сегодняшней точки зрения, различия в обществе начала XIX века ярко выражены, причём не только между свободными и порабощенными, белыми и чёрными, мужчинами и женщинами, но и между богатыми и бедными, образованными и малограмотными. Несмотря на торжество коммерции, многие участники бизнеса, возможно, терпели неудачи так же часто, как и добивались успеха. Люди говорили о том, что они «прогорели» или «разорились»: каждый пятый домовладелец мог рассчитывать на то, что хотя бы однажды станет неплатежеспособным. [1757] И все же понимание удивления и изумления таких наблюдателей, как Ингерсолл, требует серьёзного отношения к тому, как северное общество начала Республики создало миф о новом обществе среднего класса, который прославлял его однородный эгалитарный характер.

Конечно, в ранней Республике были большие различия в уровне благосостояния. На Юге были крупные рабовладельческие плантаторы, в то время как большинство фермеров имели мало рабов или не имели их вовсе. Даже на Севере в десятилетия после революции богатство распределялось гораздо более неравномерно, чем до неё. [1758] Тем не менее не только политические лидеры республиканцев продолжали отстаивать идею эгалитарного общества мелких производителей, но и многие северяне считали, что на самом деле живут в более эгалитарном обществе; и в каком-то смысле они были правы. В конце концов, богатство, по сравнению с рождением, воспитанием, этнической принадлежностью, семейным наследием, благородством и даже образованием, является наименее унизительным средством, с помощью которого один человек может претендовать на превосходство над другим; и именно его легче всего сравнить или преодолеть усилием воли.

С этой точки зрения популярный миф о равенстве в ранней Республике был основан на существенной реальности — но скорее психологической, чем экономической. Британский путешественник Джон Мелиш считал, что большинство северных штатов в 1806 году походили на Коннектикут, где, по его словам, «нет феодальной системы и закона первородства; поэтому здесь нет разросшихся поместий, с одной стороны, и мало кто из занятых в сельском хозяйстве подавлен бедностью, с другой». Однако, несмотря на такое восхваление равенства Коннектикута, Мелиш отметил, что фермы в штате очень неравномерны по размеру и «обычно составляют от 50 до 5000 акров».

Тем не менее, подчеркивает Мелиш, американцы чувствуют себя на редкость равными друг другу. У них «есть дух независимости, и они не потерпят никакого превосходства. Каждый человек осознает свою политическую значимость и не потерпит, чтобы кто-то относился к нему неуважительно. Этот нрав не ограничивается одним рангом; он пронизывает всех и, вероятно, является лучшей гарантией сохранения свободы и независимости страны». [1759]

ЧТОБЫ ОПРАВДАТЬ И УЗАКОНИТЬ свои притязания на то, чтобы быть всем народом, этим эгалитарно настроенным середнякам нужно было, прежде всего, связать себя с величайшим событием в их молодой истории — Революцией. Поскольку большинство представителей политической элиты, возглавившей Революцию, были джентльменами-аристократами, причём аристократами рабовладельческими, они мало что могли предложить начинающим группам предприимчивых ремесленников и бизнесменов в качестве образцов для подражания или оправдания. Если средние ремесленники и предприниматели, которые в начале XIX века стали доминировать в культуре Северной Америки, должны были найти среди основателей революции героя, с которым они могли бы сравниться, то только Бенджамин Франклин, бывший печатник, поднявшийся от самого скромного происхождения до мирового успеха, мог удовлетворить их потребности. Только Франклин мог оправдать освобождение их амбиций.

Франклин умер в 1790 году, а его «Автобиография» была опубликована только в 1794 году. С этого года по 1828 год было опубликовано двадцать два издания. После 1798 года редакторы стали добавлять к изданиям «Автобиографии» эссе «Бедный Ричард», и особенно «Путь к богатству». Жизнь Франклина стала источником вдохновения для бесчисленного множества молодых людей, стремящихся добиться успеха в мире бизнеса. Прочитав жизнь и труды Франклина в возрасте восемнадцати лет, Сайлас Фелтон из Мальборо, штат Массачусетс, получил стимул изменить свою жизнь. Поскольку, как он сказал в своих мемуарах, написанных в 1802 году в возрасте двадцати шести лет, «природа никогда не создавала меня для сельскохозяйственной жизни», он не стал продолжать фермерскую карьеру своего отца, а занялся преподаванием, а затем кладовым делом, в котором преуспел. Он интересовался политикой и был ненасытным читателем, поглощая не только газеты и «множество томов… содержащих истинный республиканизм», но и труды Франклина и вообще все, что попадалось ему под руку, что могло бы улучшить его ум и усовершенствовать манеры — все это он послушно перечислил в своих мемуарах. Подобно Франклину, основавшему в ранней Филадельфии «Джунто» для амбициозных ремесленников, Фелтон в 1802 году помог организовать в Мальборо «Общество социальных любознательных» — группу из двенадцати мужчин среднего достатка, которые ежемесячно встречались, чтобы улучшить себя и своё общество. Группа обсуждала, какое количество богатства необходимо людям и какое значение имеет кредит в экономике; она разработала план реформирования городских школ, и некоторые члены общества вошли в состав местного школьного комитета. Для этих людей среднего достатка не было ничего важнее «хорошего образования».

Фелтон был хорошим джефферсоновским республиканцем. Он питал глубокую неприязнь к местным «священникам» и «прочим аристократам», то есть к федералистскому кальвинистскому духовенству и их светским сторонникам. Эти федералисты старались держать таких, как он, на дне и постоянно «препятствовали обучению среди низшего класса людей». Под «низшим классом» он имел в виду то большое покорное большинство, которое слишком долго жило под патриархальным правлением. Эти «фанатичные» и «сердобольные» священники читали пессимистические проповеди о разврате и грехе и стремились уничтожить юношеские и средние амбиции, которые он и многие другие жители Севера выражали. [1760]

Хотя Фелтон так и не стал очень богатым или знаменитым, в конце концов он стал значимым членом своей скромной общины — городским клерком, выборщиком, мировым судьей и представителем в Генеральном суде в течение трех сроков. Другими словами, он олицетворял тот тип самосовершенствования, который ненавидел федералистов за «заговор против разума и республиканизма», а в ответ прославлял динамичное и среднее северное общество, состоящее из «вероятно, самых счастливых людей на земле». [1761]

Другие читатели Франклина были ещё более успешны. В 1810 году шестнадцатилетний Джеймс Харпер, прочитав «Автобиографию» Франклина, уехал с фермы своего отца на Лонг-Айленде в Нью-Йорк. В конце концов он основал одну из самых успешных издательских фирм в стране и стал мэром Нью-Йорка. Чонси Джером был ещё одним успешным человеком. Сын кузнеца, он стал преуспевающим часовщиком в Нью-Хейвене, где у него работало триста человек, и мэром города; по сути, он был одним из тех предприимчивых людей, которые превратили Коннектикут в мировой центр часового производства. В своих мемуарах он удивлялся тому, как далеко ему удалось подняться, и не мог не описать своё прибытие в Нью-Хейвен в 1812 году девятнадцатилетним юношей, как и Франклин, бродящим в одиночестве «по улицам рано утром со свёртком одежды и хлебом и сыром в руках». [1762]

Франклин стал для бизнесменов всего мира идеальной моделью «человека, сделавшего себя сам», который самостоятельно пытается подняться из скромного происхождения, чтобы достичь богатства и респектабельности. Надменные федералисты могли лишь с отвращением качать головой, глядя на всех этих вульгарных типов, которые считали, что «нет другой дороги к храму богатства, кроме той, что пролегает через труды доктора Франклина». [1763]

«Человек, сделавший себя сам» стал настолько привычным символом для американцев, что его первоначальная новизна была утрачена. [1764] Конечно, социальная мобильность в западном обществе существовала всегда, в некоторые времена и в некоторых местах больше, чем в других. Американцы XVIII века всегда испытывали её в значительной степени. Но эта социальная мобильность в прошлом, как правило, была мобильностью особого рода, часто спонсируемой мобильностью, в которой покровительствуемый индивид приобретал атрибуты социального статуса, к которому он стремился, и в то же время пытался забыть и замаскировать те низменные истоки, из которых он вышел. Как показывают уничижительные термины — «выскочки», «приезжие», «парвеню», — используемые для уничижения тех, кто не мог скрыть свой взлет, — социальная мобильность традиционно не была предметом гордости. Гамильтон, конечно же, не хвастался своим бедным происхождением; более того, большинство основателей не любили говорить о своём скромном происхождении. Но к XIX веку многие из тех новых представителей среднего рода, которые поднялись, в подражание Франклину хвастались своим скромным происхождением. Вашингтон Ирвинг высмеивал «возмутительную экстравагантность» манер и одежды жены бостонского торговца-нувориша. Однако Ирвинг не мог не восхищаться отсутствием у неё «глупой гордости за своё происхождение»; вместо того чтобы смущаться своего происхождения, она «с большим удовольствием рассказывала, как они впервые въехали в Бостон в одежде педларов». [1765]