Чтение онлайн

В Англии начала XIX века наблюдалась широкая социальная мобильность, но она не шла ни в какое сравнение со скоростью восходящей мобильности современных американцев. Уже тогда независимые мобильные мужчины хвастались своим скромным происхождением и отсутствием лоска и джентльменского образования. По их словам, они добились успеха самостоятельно, без влияния семьи, без покровительства и без обучения в Гарварде или Принстоне, да и вообще в любом колледже. Для многих американцев умение зарабатывать и демонстрировать деньги стало единственным демократическим средством, позволяющим отличить одного человека от другого.

Разумеется, большинство федералистов были возмущены этими попытками сделать богатство единственным критерием социального различия. Социально состоятельные семьи Филадельфии свысока смотрели на нувориша-бизнесмена Джона Суэнвика, хотя он был одним из самых богатых людей города; они считали его «нашим Лилипутом, [который] со своими долларами получает доступ туда, где без них ему не позволили бы появиться». [1766] Кэтрин Мария Седжвик, писательница и дочь уважаемой семьи федералистов, говорила от имени всей старой аристократии, когда говорила о зарождающейся иерархии XIX века, основанной на деньгах: «Богатство, знаете ли, является великим принципом выравнивания». [1767]

Некоторые из амбициозных представителей среднего рода заявляли, что им не нужны формальные учебные заведения, чтобы узнать мир и добиться успеха. Как и Уильям Финдли, они «предпочитали здравый смысл и обычное использование» напыщенным теориям и претенциозным словам, заученным в аудиториях колледжей. Через газеты, альманахи, трактаты, сборники, периодические издания, лекции, романы и другие средства массовой информации те, кто стремился к самосовершенствованию, пытались получить крупицы знаний о вещах, которые раньше были исключительной собственностью элиты, получившей образование в колледже, — например, о том, как научиться грамотно писать. Еженедельник Найлса стал регулярным источником информации для этих стремящихся к успеху людей среднего достатка, и никто не был более преданным подписчиком, чем Уильям Финдли. К концу жизни Финдли накопленное им личное имущество было весьма скромным и оценивалось менее чем в пятьсот долларов, но в нём было большое количество книг, включая словарь Сэмюэла Джонсона и «Богатство народов» Адама Смита, с помощью которых он занимался самообразованием. [1768]

Однако другие, такие как Джедедиа Пек, начавшие свои нападки на аристократию с высмеивания модного книжного образования и благовоспитанных манер, в конце концов признали необходимость образовательных учреждений. Пек, например, стал отцом системы общих школ Нью-Йорка. В итоге многие представители новых средних слоев не отреклись от вежливости и образованности эпохи Просвещения; напротив, они популяризировали и вульгаризировали эти вежливость и образованность, превратив их в респектабельность. Реагируя на многочисленные упреки и насмешки федералистов, многие представители среднего класса стали стремиться приобрести некоторую утонченность аристократии, получить то, что ведущий историк этого процесса удачно назвал «вернакулярным джентльменством». Американцы в социальном и культурном плане начали создавать то, что, как проницательно заметил один наблюдатель, было «самым необычным союзом качеств, которые нелегко сохранить вместе, — простоты и утонченности» — тех самых качеств, которые стали составлять средний класс XIX века. [1769]

Стремясь стать благовоспитанными, многие из этих состоятельных людей среднего достатка становились похожими на «молатто-джентльмена», над которым насмехался Бенджамин Франклин, — «нового джентльмена, или, скорее, полуджентльмена, или мунгрела, неестественное соединение земли и меди, подобное ногам изображения Навуходоносора». Именно эти люди покупали все большее количество книг и пособий по обучению манерам и вежливости, включая различные сокращенные издания «Письма лорда Честерфилда к сыну». Дэниел Дрейк, знаменитый врач на Западе, вспоминал, как он рос в конце XVIII века в Кентукки, где книги были в дефиците, читая «Письма Честерфилда», которые «очень соответствовали моим вкусам и не менее вкусам отца и матери, которые лелеяли столь же высокие и чистые представления о долге хорошего воспитания, как и все люди на земле». [1770] Но, как признала одна молодая женщина, в борьбе тех, кто стремился стать утонченным, «легкая непритязательная вежливость… не является приобретением одного дня». [1771] Для некоторых из этих новых американцев средней руки покупка чайного сервиза или установка пианино в гостиной стали признаком воспитанности и благородства. Из этих усилий родился викторианский стиль среднего класса XIX века.

Честь — это аристократическое чувство репутации — потеряла своё значение для нового общества среднего класса. За исключением Юга и армии, где сохранялись многие аристократические ценности, понятие чести подверглось нападкам как монархическое и антиреспубликанское. По мере того, как честь подвергалась нападкам, дуэли тоже становились особым средством, с помощью которого джентльмены защищали свою честь. Хотя убийство Аароном Бёрром Александра Гамильтона на дуэли в 1804 году привело к большому осуждению этой практики, именно распространение эгалитарных настроений наиболее эффективно подорвало её. Когда даже слуги стали вызывать других на дуэли, многие джентльмены поняли, что кодекс чести утратил свою престижность.

Как позже отмечал Токвиль, американцы, по крайней мере на Севере, стали заменять аристократическую честь моралью среднего класса. Добродетель в значительной степени утратила рациональное и стоическое качество, подобающее античным героям, которым подражали лидеры революции. Воздержание — самоконтроль страстей, столь ценимый древними и являющийся одной из четырех кардинальных добродетелей Цицерона, — стало в основном отождествляться с искоренением пьянства в народе — «благое дело», заявило Франклинское общество по борьбе с невоздержанностью в 1814 году, в котором «настойчивость и усердие редко не приводят к достижению цели». Предприниматель Парсон Уимс назвал республику «лучшим правительством для нравственности», под которым он подразумевал, главным образом, «лучшее средство под небесами против национальной невоздержанности»; она «дарит радость, которая ненавидит мысль о пьянстве». [1772]

Если американцы действительно стали одним однородным народом, а народ как единое сословие — всем, что есть на свете, то многие американцы теперь гораздо охотнее, чем в 1789 году, называли своё правительство «демократией». Во времена революции слово «демократ» было уничижительным термином, которым консерваторы награждали тех, кто хотел дать народу слишком много власти; более того, федералисты отождествляли демократию с мафиози, или, как говорил Гувернер Моррис, «вообще без правительства». «Простая демократия», — заявил один из редакторов-федералистов в 1804 году, — была ещё более отвратительной, чем «простая монархия». Даже Мэдисон в «Федералисте» № 10 говорил, что чистые демократии «всегда были зрелищем буйства и раздоров; всегда считались несовместимыми с личной безопасностью или правами собственности; и в целом были столь же короткими в своей жизни, сколь и насильственными в своей смерти». [1773]

Но все чаще в годы после революции республиканцы и другие популярные группы, особенно на Севере, стали превращать некогда уничижительные термины «демократия» и «демократ» в предметы гордости. Уже в начале 1790-х годов некоторые утверждали, что «слова республиканец и демократ — синонимы», и заявляли, что любой, кто «не является демократом, — аристократ или монократ». [1774] Демократическо-республиканские общества исчезли, но их название сохранилось, и вскоре многие республиканцы Севера стали называть свою партию Демократическо-республиканской. В начале первого десятилетия XIX века даже нейтральные наблюдатели вскользь называли республиканцев «Демс» или «Демократы». [1775]

Поскольку демократы считали себя нацией, вскоре люди начали оспаривать неприятие традиционной культурой термина «демократия». «Принятое здесь правительство — это ДЕМОКРАТИЯ», — хвастался популист-баптист Элиас Смит в 1809 году. «Нам полезно понимать это слово, столь высмеиваемое международными врагами нашей любимой страны. Слово ДЕМОКРАТИЯ образовано из двух греческих слов, одно из которых означает народ, а другое — правительство, которое находится в народе… Друзья мои, давайте никогда не стыдиться ДЕМОКРАТИИ!» [1776]

В 1816 году многие члены Конгресса обнаружили, насколько могущественными могут быть люди в этой демократической стране. В марте того года Конгресс принял Акт о компенсациях, который повысил жалованье конгрессменов с шести долларов в день до зарплаты в пятнадцать сотен долларов в год. В Палате представителей за этот закон проголосовали восемьдесят один против шестидесяти семи, а в Сенате — двадцать один против одиннадцати, причём с обеих сторон голосовали как федералисты, так и демократы-республиканцы. Конгресс не получал повышения с 1789 года и неоднократно жаловался, что суточные, установленные в начале работы правительства, больше не соответствуют требованиям. Роберт Райт, конгрессмен от Мэриленда и бывший губернатор штата, утверждал в Палате представителей, что в прежние времена представители «жили как джентльмены и наслаждались бокалом щедрого вина, чего нельзя позволить себе в настоящее время за нынешнее вознаграждение». [1777]