Чтение онлайн

В целом предпринятая Канозой в 1816 г. попытка разгромить неаполитанских карбонариев потерпела полную неудачу, вызвав лишь приток новых сторонников в ряды карбонарского движения.

Масштабы карбонарского движения и его влияние в период Реставрации непрестанно росли. Общество проникало во все провинции Неаполитанского королевства, карбонарские венты были созданы в десятках и сотнях городов и селений.

Копия удостоверения члена тайной прокарбонарской организации «Решительные Юпитера-Громовержца»

В итоге карбонарское движение на Юге приобрело (и в этом состояла его отличительная черта) более массовый характер, чем в любой другой части Италии. Итальянские исследователи полагают, что в период наибольшего распространения карбонаризма численность его вент определялась весьма внушительной для того времени цифрой в 200 тыс. членов, а размеры так называемой «карбонарской толпы», или «массы» (т. е. городских ремесленников, простолюдинов и особенно крестьян, находившихся под влиянием карбонариев), были еще больше[159].

Однако, несмотря на массовый характер карбонарского движения, в течение ряда лет усилия его сторонников подготовить открытое выступление с целью завоевания конституции сводились на нет не только из-за отсутствия авторитетного общенеаполитанского руководящего центра, способного придать единое направление действиям заговорщиков, но и потому, что даже в рамках провинций карбонарское общество страдало от недостаточной организованности и сплоченности отдельных вент, слабо дисциплинированных и сохранявших предельную самостоятельность. Попытка карбонариев Салерно (чья вента формально считалась с 1817 г. высшей среди всех вент Юга) добиться координации действий карбонариев нескольких провинций также не принесла ощутимых результатов. Вследствие этого решение о всеобщем выступлении откладывалось от года к году.

Тем временем убеждение в необходимости введения конституционных порядков в Неаполе успело прочно утвердиться также среди части верхов королевства, среди состоявших ранее на службе у Мюрата чиновников и особенно высших офицеров, которые, сохранив в годы Реставрации руководящие посты в армии, были тем не менее настроены оппозиционно к Бурбонам, желая ограничить их абсолютизм и добиться независимости королевства от Австрии. Такие выдвинувшиеся при Мюрате генералы, как Пьетро Коллетта, Микеле Караскоза и другие, склонялись к принятию весьма умеренной конституции (подобной французской хартии 1814 г.), надеясь, что господство в верхней палате позволит им стать подлинными правителями королевства. Большинство умеренно настроенных генералов-мюратистов отвергало революционные методы борьбы и относилось с настороженностью и недоверием к карбонарскому движению — как ввиду распространения в нем радикально-демократических идей, так и потому, что карбонарии выступали за введение испанской конституции 1812 г., оставлявшей мало надежд на возможность олигархического правления, к чему в сущности стремились мюратисты. Когда в начале 1820 г. руководители карбонариев, побуждаемые растущим давлением на них рядовой массы заговорщиков (возбужденных известиями об успехах начавшейся в январе революции в Испании и раздраженных собственным бездействием), обратились к самому заслуженному из мюратистских генералов — Гульельмо Пепе (получившему в 1813 г. от Мюрата звание маршала и титул барона) — с предложением возглавить карбонарскую революцию, последний ответил отказом. Этот наиболее решительно настроенный генерал строил собственные планы чисто военного путча с целью вынудить короля ввести нужную мюратистам конституцию и обеспечить захват власти в стране группой высших офицеров. Вместе с тем Г. Пепе допускал возможность использовать карбонариев в собственных целях, установив над ними контроль провинциальной милиции, значительная часть которой находилась фактически в его подчинении, чтобы тем самым помешать возможному расширению движения[160].

Победа революционных войск в Испании, заставивших короля восстановить ранее отмененную им конституцию 1812 г., побудила неаполитанских карбонариев ускорить подготовку выступления. Попытка привлечь на свою сторону генералитет в общем не удалась, зато карбонарии, по свидетельству руководителей заговора, добились того, что младшие офицеры некоторых полков, расквартированных в ряде городов близ Неаполя (Аверсе, Ночере, Ноле) и в самой столице, дали обещание поднять солдат и прийти с ними на помощь заговорщикам[161]. В конце июня в городе Авеллино состоялось совещание представителей карбонарских вент почти всех провинций королевства, решившее начать восстание в первые дни июля.

Инициативу выступления взяли на себя (вероятно, опередив установленный срок) карбонарии города Нолы (примерно в 30 км от Неаполя). В течение нескольких месяцев перед выступлением аббат Луиджи Миникини, энергичный руководитель местной карбонарской венты «Муций Сцевола», вел усиленную пропаганду среди военных расположенного здесь полка «Бурбонская кавалерия».

1 июля был день святого Теобальда, которого карбонарии считали своим покровителем. В ночь с 1 на 2 июля карбонарии и солдаты во главе с Миникини и офицерами М. Морелли и Дж. Сильвати подняли знамя революции. Покинув Нолу, отряд, состоявший примерно из 150 человек, двинулся к городу Авеллино, куда вступил 3 июля в сопровождении нескольких сотен присоединившихся к нему по пути карбонариев и военных. Командующий войсками городского гарнизона подполковник Де Кончили, умеренно настроенный офицер мюратистской формации, вынужден был присоединиться к восставшим.

Джузеппе Сильвати

Микеле Морелли

Известие об этих событиях быстро распространилось по Югу и вызвало немедленное восстание карбонариев и буржуазной провинциальной милиции сначала в соседних районах, а затем и во всех провинциях королевства. Часть правительственных войск, посланных из Неаполя на усмирение карбонариев, присоединилась к восставшим. Когда успех восстания стал совершенно очевидным, генерал Г. Пепе решил примкнуть к нему; он самовольно покинул столицу с тремя полками неаполитанского гарнизона, привел их 6 июля в Авеллино и принял здесь командование над всеми силами восставших. Таким образом, отчасти был прав современник, усматривавший особенность неаполитанской революции в том, что здесь «армия последовала за народом, а не народ за армией, как в Испании»[162]. Почувствовав свое бессилие перед начавшимся восстанием, король вынужден был уступить и согласиться на введение конституции (на базе испанской конституции 1812 г.) и созыв парламента. 9 июля присоединившиеся к революции войска во главе с Г. Пепе, отряды провинциальной милиции и тысячи карбонариев с сине-черно-красными знаменами (олицетворявшими дым, уголь и пламя карбонарских костров) вступили в Неаполь и прошли торжественным строем по улицам столицы. Было образовано новое правительство, состоявшее целиком из мюратистов (к их числу принадлежали возглавившие вскоре правительство граф Дзурло и герцог Кампокьяро), и приняты меры для проведения выборов в парламент.

Так в считанные дни победила бескровная карбонарская революция, не встретившая в сущности сопротивления властей. Ее успех объяснялся не только слабостью реставрированной бурбонской монархии, но и тем, что почти все имущие слои королевства либо активно поддержали революцию, либо отнеслись к ней доброжелательно; что же касается крестьянства, то оно заняло выжидательную позицию, не проявив во всяком случае никакой враждебности к конституционному движению. Поэтому революция пошла именно по тому пути, о котором мечтали все, жаждавшие введения конституции. «Великая политическая реформа проведена так, что ни одна из социальных гарантий не была уничтожена, нарушена и не подвергалась угрозе», — с удовлетворением писала в первые дни после победы революции газета «Амико делла Коституционе»[163]. Испанская конституция, ставшая популярнейшим лозунгом и символом перемен, казалось, объединила всю разноликую массу участников июльского восстания. Однако за внешними проявлениями гармонии и всеобщего энтузиазма скоро обнаружились острые и трудные проблемы.

Хотя Фердинанд I Бурбон поклялся на Евангелии в верности конституции, согласие короля с конституционными преобразованиями, которое неаполитанские конституционалисты в своих политических расчетах рассматривали как важнейшее условие упрочения и дальнейшей консолидации нового режима, было чисто внешним. Лидеры конституционалистов неустанно восхваляли испанскую конституцию как некое идеальное сочетание «прав народов и прерогатив монархов», как новый «истинный договор между королем и народом», позволяющий династии опираться на признание и волю всего населения[164]. Для престарелого же короля, ненавидевшего все связанное с революцией, было совершенно неприемлемо ограничение его власти, особенно такой конституцией, как испанская, фактически отстранявшей монарха и стоявшие за ним силы от власти и сводившей на деле прерогативы короны до минимума. При первой же представившейся возможности король через своего посла в Вене сообщил австрийскому императору и Меттерниху, что он ввел конституцию и поклялся соблюдать ее против собственной воли, «с петлей на шее», под угрозой вооруженного насилия, и умолял Австрию и Англию спасти его[165]. Такая позиция короля таила в себе тяжелые последствия для нового режима в международном плане.

Вступление конституционных войск в Неаполь 9 июля 1820 г.

Обнаружились противоречия и в лагере самих конституционалистов. Мюратисты, захватившие благодаря революции высшие правительственные и военные посты, проявляли в отношении карбонариев все большее отчуждение, поскольку видели в них воплощение опасных революционных порывов, чуждых их умеренности. Поэтому они хотели полностью подчинить себе карбонарское общество и только из боязни вызвать новый взрыв не прибегли к полному разоружению нескольких тысяч карбонариев, остававшихся в Неаполе. Опасения мюратистов вызывало растущее влияние карбонариев в провинции и бурное расширение рядов общества[166]. Карбонарское движение дало возможность выступить единым фронтом против королевской власти очень широкому блоку сил, недовольных существовавшими порядками. Однако после легко достигнутого успеха стало выявляться различие целей сторонников карбонарской организации, обусловленное крайней разнородностью ее социальной базы. Наиболее влиятельные группы ее членов — буржуазные землевладельцы, «благородные», лица свободных профессий, младшие офицеры, священники — не смогли выдвинуть конкретной программы, которая помогла бы сохранить блок социальных сил, временно объединенных в карбонарском движении, и тем самым укрепить базу нового режима. С завоеванием конституции главная цель собственников буржуазного толка была достигнута, и в карбонарском обществе началось размежевание. Провинциальную буржуазию все больше занимали ее специфические экономические проблемы и стремление добиться большей самостоятельности местных органов управления[167]. Эти задачи она надеялась теперь разрешить в рамках законности, через парламент. Поэтому политическая активность собственнических слоев стала постепенно ослабевать.

Что же касается аграрного вопроса, то после победы революции, упрочившей ее экономические и политические позиции, южная буржуазия, обладавшая теперь значительно более обширными земельными владениями, чем 20 лет назад, в еще меньшей степени, чем в 1799 г., могла выступить инициатором аграрных преобразований, отвечавших нуждам крестьян и способных материально заинтересовать их в активной поддержке нового режима. Напротив, важнейшая забота земельной буржуазии состояла в том, чтобы не позволить крестьянам добиться решения вопроса об общинных землях в свою пользу и оградить крупные земельные владения от всякой опасности. Эти настроения находили отражение в политике карбонарского общества. Уже спустя две недели после вступления конституционных сил в Неаполь сочувственно настроенная к карбонариям газета «Друг конституции» поспешила со всей определенностью заявить: «Аграрные законы отвергаются справедливостью и разумом, и публичная власть не дремлет, стоя на страже прав каждого»[168]. В программном документе карбонариев Западной Аукании, считавшихся самой радикальной группой карбонарского движения на Юге, раздел, посвященный крестьянству, был сформулирован в нарочито неопределенной форме. В нем лишь говорилось, что «для поощрения почетного занятия сельским трудом… будет оказана поддержка предпочтительно тем, кто нуждается в ней»[169]. Действительность показала, таким образом, что попытки сближения карбонариев с крестьянством диктовались преимущественно политическим расчетом — стремлением помешать монархии использовать крестьянские массы как орудие борьбы с революцией.