Чтение онлайн

Основу вооружения бронетанковых дивизий составляли 3-тонные танкетки, уязвимые для винтовочных пуль и прозванные солдатами «спичечные коробки». Число средних 11-тонных танков, которые промышленность начала выпускать уже во время войны, в лучшие времена во всей армии не превышало 60. Тяжелых танков в итальянской армии вообще не существовало. Осенью 1939 г. в армии имелось около 30 тыс. автомашин, чего едва хватало для укомплектования Моторизованных Дивизий. Так называемые подвижные дивизии были моторизованы далеко не достаточно.

Авиация — «оружие фашистского режима» — была предметом особой заботы Муссолини. Однако обследование, проведенное в 1939 г. в связи с получившим большое развитие очковтирательством, показало довольно неутешительную картину. Из числившихся в строю более 3 тыс. самолетов лишь третья часть действительно была в состоянии летать. Это были самолеты самых разных типов, уступавшие по скорости, вооружению и бортовому оборудованию иностранным образцам. Промышленность выпускала в месяц до войны около 150 самолетов; в 1942 г. ежемесячное производство достигло почти 300 самолетов, но этого, однако, было недостаточно для заметного усиления итальянского воздушного флота.

Сравнительно боеспособным был военно-морской флот. Его ядро составляли 8 линейных кораблей. 24 легких крейсера, 133 подводные лодки. Усиленная постройка тяжелых кораблей и подводных лодок соответствовала претенциозному плану создания «океанского флота». Слабым местом военно-морского флота был недостаток топлива, что дало себя знать в первый же год войны. Кроме того, для успешных действий на большом расстоянии флот нуждался в сильном прикрытии с воздуха, чего итальянская морская авиация не была в силах обеспечить[274].

Всю подготовку страны к войне координировал начальник генерального штаба П. Бадольо, в ведении которого находились также вопросы военной промышленности. Он был президентом национальной комиссии по достижению экономической независимости, являвшейся высшим органом автаркической кампании, а также председателем комитета по научным изысканиям. В 1937 г. Бадольо горделиво заявил, что он может доложить о готовности итальянской военной машины выполнить «любое задание народа и дуче». Казенный оптимизм начальника генерального штаба совершенно не отражал действительного положения вещей, и Муссолини знал об этом достаточно хорошо.

В 1939 г. верховная комиссия по обороне по заданию Муссолини изучила нужды Италии в различных видах сырья в случае вступления в войну. По расчетам этой комиссии, для покрытия потребностей одного года войны Италии необходимо было ввезти 21 млн. тонн различных материалов: топлива и горючего, промышленных товаров, древесины, целлюлозы и т. д. В случае войны с Францией и Англией и соответствующего сокращения морских перевозок основная часть этих материалов должна была бы ввозиться железнодорожным транспортом из Центральной и Восточной Европы. Для того чтобы хотя бы частично выполнить эту задачу, необходимо было заранее начать завоз стратегического сырья, определяя места для хранения и создавая склады. Ничего подобного сделано не было.

На 1 сентября 1939 г. запасы сырья для военной промышленности были совершенно недостаточными; так, предприятия по производству стали были обеспечены сырьем на несколько недель работы; наиболее благополучными считались заводы по переработке железной руды — их запасов могло хватить на шесть месяцев. Из 8 млн. тонн горючего, которые, по расчетам комиссии, требовались армии на год, не было даже и десятой части — склады топлива практически имел только военно-морской флот. Что касается мощностей военной промышленности, то комиссия пришла к выводу, что они будут готовы обеспечивать, и то неполностью, потребности войны лишь к концу 1943 г. Было подсчитано, например, что в 1941 г. артиллерийская промышленность будет способна удовлетворять лишь 6 % потребностей действующей армии[275]. Свое недовольство положением вещей Муссолини выразил перемещениями в руководстве военными ведомствами: в октябре 1939 г. он снял своих заместителей по сухопутной армии и военно-воздушным силам.

Внешнеполитические события осенью 1939 г. развивались совершенно не так, как того хотели бы итальянские фашисты. Когда генерал У. Каваллеро от имени дуче привез в Берлин меморандум, доказывавший необходимость оттяжки войны, Гитлер ограничился устным ответом о том, что он «в основном» согласен с мыслями Муссолини. В действительности многочисленные заверения Гитлера в горячей дружбе никогда не мешали ему совершенно не считаться с мнением своего партнера. Муссолини не знал ничего определенного о планах Гитлера: статья «стального пакта» о предварительных консультациях никогда не принималась германской стороной всерьез.

Муссолини ничего не предпринял для того, чтобы добиться хотя бы объяснений в связи со своим меморандумом, и удовлетворился высказанным Гитлером пожеланием личной встречи. Лавры Мюнхена не давали Муссолини покоя, и он надеялся еще раз выступить в роли арбитра в решении европейских проблем. По его приказу итальянское министерство иностранных дел начало разрабатывать проект международной конференции для разрешения данцигского вопроса. Жизнь вскоре показала, насколько он был далек от понимания реального хода дел. Гитлер и Риббентроп решительно отвергли идею международной конференции, которая никак не соответствовала их планам на Востоке. Более того, Гитлер отказался от выдвинутого им же проекта встречи с Муссолини, предложив заменить его свиданием министров иностранных дел.

Чиано отправился на встречу с Риббентропом в Зальцбург 11 августа. В первый же момент он понял, что предложение Муссолини абсолютно не соответствует желаниям руководителей Германии, которые твердо решили развязать против Польши войну. Когда же итальянский министр попросил уточнить программу действий Германии, то Риббентроп ответил, что это является секретом фюрера. Единственное, чего Чиано смог добиться от своего коллеги, это — уверения в том, что западные державы не вступятся за Польшу и победа над ней будет быстрой и решительной.

Чиано вернулся в Рим в состоянии крайнего озлобления против Гитлера и Риббентропа: помимо личной обиды, он яснее, чем Муссолини, видел опасность, которую таило в себе беспрекословное следование в фарватере гитлеровской политики. С этого момента антигерманские настроения итальянского министра иностранных дел стали быстро прогрессировать. Впрочем, это не мешало ему послушно исполнять приказы Муссолини, давая волю своим чувствам лишь в кругу близких ему людей. Чиано оказался в странном положении: с одной стороны, он был одним из главных создателей оси и экспансионистские цели итальянской внешней политики требовали укрепления этого союза, а с другой, — он боялся последствий и делал робкие попытки удержать Муссолини от вступления в большую войну.

В первый момент это казалось довольно легким: Муссолини был крайне обижен невниманием Гитлера. Он заявил, что его в настоящий момент интересует лишь «получить свою долю в Хорватии и Далмации», т. е. воспользоваться действиями Гитлера против Польши, чтобы попытаться расчленить Югославию. Однако через некоторое время Муссолини стали обуревать сомнения: он опасался, что Гитлер будет недоволен, если Италия останется в стороне, и даже высказывал опасения, как бы его союзник в порыве гнева не напал вместо Польши на Италию.