Чтение онлайн

Я падаю на диван и позволяю мыслям приходить — пропуская сквозь себя страхи и сомнения, которые лучше бы игнорировать, и оставляя только то, что кажется по-настоящему важным.

Точнее, одно. Единственное чувство, которое звучит громче всего остального.

Я определённо влюблена в Перри Хоторна.

И сегодня я ему это скажу.

Перри

Я ещё не успел выйти из машины, а уже чувствую, что перегружен. И это, мягко говоря, тревожный знак.

Казалось бы, с галстуком я справился, с Лайлой у нас всё хорошо. Но как только мы с Джеком сели в машину, там заиграло радио — включено было NPR. Я решил, что новости пятилетнему ребёнку вряд ли понравятся, и начал искать другую станцию. Остановился на какой-то поп-песне, которую не узнал. А дети вообще слушают поп-музыку в пять лет? Песня закончилась, и диджеи начали обсуждать трек. Но к этому моменту мы уже подъехали к школе, так что я не вник, о чём они говорят… до тех пор, пока Джек с заднего сиденья не закричал:

— Перри, а что такое тверкинг?

Вот теперь я точно знаю: дети в пять лет поп-музыку не слушают. По крайней мере, не такую.

Пока я кружу по парковке начальной школы, Джек без умолку болтает. Я стараюсь слушать — вдруг он потом устроит мне викторину по всему, что успел рассказать? — но одновременно нужно следить за дорогой. А совмещать оба процесса, скажу честно, непросто. Я пару раз едва не въехал в машину передо мной, приходилось резко тормозить.

— Вон мой друг Мэддокс! — говорит Джек, указывая в окно.

Я не могу понять, про кого он. Повсюду отцы, деды, мальчишки — все идут к школьной столовой.

А я тем временем даже припарковаться не могу. Выехав с парковки, я оказываюсь на улице перед школой. Машины стоят вдоль тротуара, но с таким движением я не могу перестать представлять, как мы выходим из машины прямо под колёса — и остаток дня проводим в больнице. Или того хуже.

Как родители вообще справляются с этим? Как они целыми днями принимают решения, как лучше уберечь ребёнка?

В итоге я разворачиваюсь и паркуюсь через дорогу, на противоположной стороне. Потом прошу Джека перелезть на другую сторону машины, чтобы выходить не на проезжую часть.

После всех этих манёвров мы опаздываем на завтрак на пять минут и пропускаем инструкции — где и как брать еду. Я веду Джека в очередь, ориентируясь на то, что делают остальные, но вскоре выясняется: раздача организована по классам, а очередь его класса ещё не подходила.

— Мне вернуть панкейки? — спрашивает Джек, с тревогой глядя на меня.

Я качаю головой.

— Мы уже здесь. Просто пройдём дальше. Думаю, нас простят, что пошли не по порядку.

Джек кивает, но я вижу, как ему неловко. Он всё время озирается, будто ждет, что остальные дети будут на него злиться за то, что он влез в очередь.

Наконец, мы садимся за стол — и тут я понимаю, что забыл взять столовые приборы.

— Перри, у меня нет ничего пить, — говорит Джек. — Ты взял мне молоко?

То есть я забыл и приборы, и молоко.

— Нет. Посиди здесь, ладно? Я быстро схожу за всем.

Джек кивает, а я спешу назад к столу раздачи и, не дожидаясь очереди, хватаю всё недостающее.

Когда возвращаюсь, вижу, как несколько отцов смеются. Косо смотрю на Джека — он налил на свою тарелку сиропа на порций двенадцать. Она уже полная до краёв. Ещё капля и сироп хлынет на стол.

— Эй, эй, это чересчур, — говорю я, вырывая бутылку сиропа из его рук. Он просто не сможет есть, не залив всё вокруг. Я отодвигаю его тарелку.

— Эй! — возмущается Джек. — Это мои!

— Теперь вот эти твои, — говорю я, пододвигая к нему свою. — Давай попробуем налить сиропа чуть-чуть, ладно?

Он вздыхает и хмурится, но не спорит, пока я мажу панкейки маслом и поливаю сиропом.

— Всё, готово.

Джек смотрит на меня, будто у меня из головы третий глаз вырос.

— А зачем ты намазал их маслом? Я не люблю масло.

Он не любит масло.

— Джек. Ты даже не почувствуешь вкус масла. Просто попробуй кусочек.

— Я не хочу пробовать. Мы с мамой всё время едим панкейки, и она никогда не мажет их маслом. Потому что знает, что я не люблю масло.

Я бросаю взгляд на линию выдачи, которая к этому моменту стала в три раза длиннее. Я не могу пойти и взять ему новые панкейки. Но и снять масло с этих тоже не получится.

— Эй, — говорит отец, сидящий по другую сторону от Джека. Он поднимает пустую тарелку, которую достал из-под своей. — Можно, я помогу?

Я развожу руками.

— Пожалуйста. Мне помощь точно не помешает.

Мужчина аккуратно вилкой вытаскивает из «сиропного супа» панкейки Джека и перекладывает их на чистую тарелку.

— Держи, малыш, — говорит он, меняя тарелку. — Панкейки без масла.

Он делает это так легко. Я пытаюсь взять себя в руки. Всё просто. Это всего лишь завтрак. Просто панкейки. Нужно дышать.

— Давайте, я заберу это, — говорю, беря тарелку с сиропом. Папа-спасатель передаёт мне её, и я иду к мусорке в углу.

И почти дохожу. Почти — до тех пор, пока какой-то ребёнок не пролетает мимо, задев меня сзади… и весь сироп стекает по моей штанине и заливает ботинки. МОИ ЧЁРТОВЫ БОТИНКИ.

Я с трудом сдерживаю поток непечатных слов и делаю медленный вдох. Я взрослый человек. Генеральный директор процветающей компании. Я справлюсь.

Поднимаю ногу — слышу, как в носке хлюпает сироп.

Я НЕ справлюсь.

Возвращаюсь к столу, и герой-отец, спасший завтрак Джека, смотрит на меня с понимающей усмешкой.

— Разведён?

Мне нужно пару секунд, чтобы осознать, о чём он спрашивает. Что, у разведённых мужчин есть какой-то особый вид? А потом до меня доходит: он просто решил, что я разведён с мамой Джека. И, наверное, теперь изредка навещаю сына и вот пришёл на завтрак, как какой-нибудь временный папа. Потому что, судя по всему, я совсем не выгляжу как отец на постоянной основе.