Чтение онлайн

Возьмем и рассмотрим границу России, а также ее соседей, на политической карте XVII в.: на протяжении всей восточной границы мы найдем только один участок соприкосновения России и империи Цин — это Приамурье. Остальные государства-соседи на восточной границе России — Джунгарское ханство, Халха — образуют огромный барьер между Россией и Китаем размером в несколько тысяч километров. Потому именно в Приамурье «Китайское царство подошло» к российским городам — это неоспоримый факт. Об этом знало центральное правительство России. Предположение Сладковского ложно.

Но если Москва знала о столкновениях ее подданных с империей Цин, почему не стремилась об этом говорить? Ведь если начать политические переговоры, то рано или поздно это приведет к установлению границ или точному разделению сфер влияния, что снимет обостренность в регионе и приведет к приостановлению боевых действий. Как обороняющаяся сторона (и притом слабая в Приамурье, как заявляют некоторые исследователи) Москва обязательно должна была первым пунктом на переговорах выставить требование о прекращении боевых действий, как сторона, заинтересованная в стабилизации ситуации на Амуре, Москва должна была поставить вопрос о четком разделении данных территорий. Но Москва ни разу во время переговоров Байкова и во всех последующих посольствах не ставила вопрос об урегулировании ситуации на Амуре, избегала его, не говоря уже о разделе сфер влияния или границе. Москва не была заинтересована ни в обсуждении амурского вопроса, ни тем более в разграничении Приамурья. Потому что являлась не обороняющейся стороной, а агрессивной: постоянное расширение сферы влияния русской администрации на территории Приамурья, которому не препятствовала слабая маньчжурская сторона, являлось образом действий России. Наоборот же, империя Цин затрагивала амурский вопрос, стремилась решить его прежде всего политическим путем. Заметим, что жалобы шли, на первый взгляд неестественным образом — от маньчжуров на действия российских подданных, хотя Россия как жертва, как терпящая «агрессивные действия» маньчжуров должна была жаловаться на цинов, но Россия, на первый взгляд странным образом, вела себя неестественно и не жаловалась на цинов, не просила их прекратить «агрессию» на «мирных хлебопашцев». Обобщив все вышесказанное, можно утверждать, что заявления Москвы о мире и дружбе с цинами носили характер ничем не обоснованных заявлений, преследовали цель добиться своих целей, то есть открыть сверхприбыльную регулярную русско-китайскую торговлю, подчиненную государству, при этом Москва не стремилась к стабилизации ситуации на Амуре, так как ей это было невыгодно: обрести границы на Амуре сейчас — значит полностью сковать расширение своего влияния на Амуре, которому никто серьезно не препятствует.

Второе посольство И. Перфильева и С. Аблина в Китай (1660–1662) имело те же цели, что и посольство Байкова: установление регулярных посольских и торговых связей с Китаем. Интересен тот факт, что во время подготовки посольства в России узнали о том, что Байкову и его свите (в тот числе и привезенным ими товарам для распродажи в Китае) угрожает опасность, была составлена грамота царем, и туда был включен следующий пункт: «…ходили наши царского величества ратные люди на тое Даурскую землю войною, а того не ведали, что та Даурская земля у вас в подданстве» и что «великий государь, наше царское величество, ратных своих людей на Даурскую землю посылать не велим». Но потом, когда пришла весть о благополучном возвращении Байкова в Россию, пункт этот из грамоты исчез. В отличие от миссии Байкова, миссия Перфильева не настаивала на личной аудиенции у богдыхана. Миссия Перфильева была принята гостеприимно, им были выданы подарки от богдыхана, им был устроен пир, но результат не был достигнут: цины решили не посылать ответную грамоту царю, а предложения установить торговые и дипломатические связи были отвергнуты. Это было вызвано тем, что, во-первых, Россия в грамоте не соблюдала китайского лунного календаря, который должны были принимать у себя все зависимые от Китая государства, во-вторых, по мнению цинов, многие высказывания в грамоте были непочтительны. Таким образом, Россия, по мнению цинов, не проявляла покорности, не признавала верховенства Сына Неба.

Ход дипломатических действий сторон в 1662 — 1670 гг.

В отличие от своего предшественника, императора Шуньчжи, новый император Канси (Сюань Е; 1662–1722) оказался более прагматичным и либеральным, готовым идти на уступки политиком. Характер приема С. Аблина ярко об этом повествует: во-первых, впервые глава каравана из России был принят лично императором; во-вторых, Аблину позволили беспрепятственно торговать; в-третьих, цинская сторона не склоняла выполнять посланцев ритуал коу-тоу, то есть переговоры впервые велись на равных, на императорских обедах «Сеиткула с товарыщи, садил всех выше», то есть подчеркивалась значимость россиян для цинов; в-четвертых, посланцам выдали подарки русскому царю, а «поднося, [цинский чиновник] говорил им, что великого государя царь их бойдой дары принял с честию и великий государь пожаловал бы ево, велел и его дары принять, и вперед бы великий государь послов своих и для торгу своих государевых людей присылал, а им де будет корми всякое береженье и торг повольной против прежнего с прибылью»; в-пятых, торговые операции посольства в Китае принесли более 300% прибыли!

Канси, разумеется, оказывая такую честь посольству Аблина, рассчитывал достичь своих целей: цины добивались возвращения бежавшего Гантимура, однако правительство России не поставило перед Аблиным дипломатических задач. Во время пребывания Аблина в Пекине к нерчинскому воеводе Аршинскому было отправлено требование о выдаче Гантимура. При этом «русская администрация… располагала сведениями о подтягивании крупных контингентов маньчжурских войск к Нерчинску. В трех же нерчинских острогах имелось всего 123 служилых человека». Аршинский же, вопреки логике слабой, обороняющейся стороны, которая к тому же должна стремиться к стабилизации, выслал в Пекин десятника Милованова, который не только отказал маньчжурам в выдаче Гантимура, но и предложил китайскому императору сделаться вассалом русского царя.

Таким образом, Аршинский, который «сознавал всю степень ответственности за свой шаг» и который «поступил в соответствии с установлениями царских властей», не стремился к стабилизации в отношениях двух государств, ибо такие действия только дестабилизировали и создавали напряженность в российско-цинских отношениях.

Из всего вышеизложенного напрашивается главный вывод: Аршинский, как официальный представитель российской власти, явно не чувствовал угрозы со стороны цинов и их превосходства в силе.

Именно с этого момента цинская сторона убеждается в неэффективности дипломатических методов в отношениях с Москвой, так как на огромные почести, оказанные Аблину, и разрешение Канси вести торговлю и присылать посольства от России в лице воеводы Аршинского последовало заявление, явно дестабилизирующие ситуацию. Теперь любые заверения Москвы в дружбе не воспринимаются императором Канси. Разочаровавшись в дипломатии, Канси делает упор на военные методы достижения цели: во второй половине 1670-го – начале 1671 г. маньчжурские войска заметно активизируют свои действия. Вот что пишет Канси в своем указе нингутскому цзянцзюню Бахаю: «Хотя русские искренне заявили, что переходят на нашу сторону, но следует обратить внимание на то, чтобы принимать меры предосторожности. Для этого тебе нужно обучать солдат и готовить лошадей, иметь наготове военное снаряжение, чтобы они не воспользовались внезапностью при осуществлении ими своих замыслов». Нужно отметить, что указ Канси в общем говорит о необходимости готовить оборону, ибо внезапность, которой могут воспользоваться россияне, — орудие нападающего.

Ход действий сторон в Приамурье в 1662–1682 гг.

В тоже время, когда Канси пытается решить амурский вопрос дипломатическими методами, сопротивление маньчжур в области Хэйлунцзян ослабло: в 1665 г. казаки во главе с Н. Черниговским восстанавливают Албазин, происходит обращение в русское подданство баликагиров с реки Хайлар, окончательно от маньчжуров уходит к русским Гантимур (1667), люди Черниговского устраивают поход по Амуру с целью собрать дань с дауров и дючеров (1669). Таким образом, Россия восстанавливает и расширяет свое влияние в регионе, потерянное после смерти О. Степанова в 1658 г.

При императоре Канси маньчжуры сосредотачиваются на усилении обороны в Северной Маньчжурии, а удары по русским носят нерегулярный, локальный характер, при этом быстрое расширение русского влияния доказывает неэффективность борьбы цинов с русскими отрядами. И вплоть до 1682 г. все действия маньчжуров носят исключительно оборонительный характер. В качестве неоспоримого доказательства можно привести пример Ивового палисада, строительство которого закончилось к концу 1682 г. Ивовый палисад — укрепленная пограничная линия, построенная по периметру Южной Маньчжурии. Основная функция линии — защита (оборона) Южной Маньчжурии от внешних угроз. Ивовый палисад «на большинстве своих участков… состоял „только“ из земляной насыпи высотой и шириной около 1 м, по поверхности которой через каждые 1,5 м выкапывались в землю по три связанных между собой веревками ивовых кола высотой от 60 до 120 см, а с внешней стороны был вырыт глубокий — до 3 м в глубину — ров, и если при этом не забывать, что такая „линия“ протянулась… в целом больше, чем на 1300 км, то Ивовый палисад даже в таком виде, безусловно, выглядит внушительно, и его можно считать одним из крупнейших фортификационных сооружений мира (курсив мой. — В.Н.), масштабы которого сравнимы разве что с самой Великой китайской стеной… „Новая граница“» имела четверо… ворот, между которыми находилось 28 (!) сторожевых пограничных постов. На эти постах и при воротах размещались маньчжурские гарнизоны…»

Если у нас сохранились сомнения, является ли оборонительная линия длиной в 1300 км орудием агрессии или обороны, то мы обратимся к авторитетному источнику: «Лю Цзи сказал: „Когда вы с противником стоите каждый у своей границы и противник начинает грабить наши земли и тревожить население отдаленных областей, можно спрятать засады в естественных укрытиях либо построить защитные сооружения, и тогда враг не будет с безоглядной смелостью нападать на нашу территорию».

«Крупнейшее фортификационное сооружение в мире» — это орудие обороны. Цель агрессора — новые территории, грандиозное и дорогостоящее строительство оборонительных рубежей — средства обороны, зачем укреплять старые границы, когда вот-вот появятся новые? Разве многочисленные китайские династии хотели овладеть бесплодными монгольскими степями, когда строили Великую китайскую стену? Нужно заметить, что оборона и нападение не могут осуществляться одним субъектом конфликта одновременно в одном месте, так как это два противоположных друг другу действия.

Вышеизложенные факты и аргументы приводят к окончательному выводу: империя Цин, возводя фортификационные сооружения, готовится к обороне. Этому есть и другие подтверждения.

Второй факт, подтверждающий то, что цины были обороняющейся стороной, — это тактика «выжженной земли», которую они применяли в Приамурье. Сначала Барклай де Толли, а потом и Кутузов, когда его армия отступала от Наполеона, использовали тактику «выжженной земли», или «скифской войны». Красная Армия, отступавшая в первые годы Великой Отечественной войны, также использовала тактику «выжженной земли». Таким образом, тактика «выжженной земли» не только орудие сугубо оборонительное, но и орудие отступающих.