Чтение онлайн

Несмотря ни на что, гитарой Корли по-прежнему владел неплохо – однако он не шел ни в какое сравнение со Злобным Элвисом. Пит обеспечивал поддержку. Только ритм-гитара. Первой гитарой был Элвис – и этот долбаный козел умел извлекать из гитары такие звуки, словно был величайшим в мире любовником, а гитара была его последним сексуальным завоеванием. И сейчас Пит приходил в отчаяние, натыкаясь на пределы своих способностей, – и что с того, что эти неотесанные остолопы ничего не смыслили в настоящем таланте, им было глубоко по барабану, но он-то это понимал, и, может быть, интуитивно они также это понимали.

Потому что, когда Пит, забравшись на крышу фургона, только начинал играть, толпа была большой, однако за час она заметно поредела. И продолжила редеть дальше.

Кое-кого из слушателей Пит вернул, когда начал исполнять проповеди какого-то пастора из Индианы – какой-то змеи подколодной, вещающей по радио и в интернете, по имени Мэттью Бёрд (имя вымышленное, рассудил Пит, а уж он-то знал толк в вымышленных именах, поскольку в рок-н-ролле их было выше крыши). Этот Бёрд, сладкоголосая деревенщина, снова и снова распространялся о том, что лунатики являются паломниками дьявола и все такое, – и, подобно многим нынешним долбаным так называемым христианам, он говорил так, будто сочувствует всем вселенским бякам, однако при этом яростно осуждал всех и вся, кто демонстрирует истинное сострадание, – поэтому Бёрд был легкой добычей. Корли врубал на полную мощность лицемерные бредни пастора, затем время от времени прибирал громкость, давая возможность толпе разразиться гневными криками, – и присоединялся к ней сам, издеваясь над долбаным членом такими словами, как: «Вот она, хваленая христианская терпимость, да?», «Похоже, кому-то нужно хорошенько треснуть по голове Библией» или просто «Какой-то долбаный педераст, я не прав?».

Какое-то время это работало. Пит знал, что пастухи внимательно слушают проповеди Бёрда, поэтому ему какое-то время удавалось раздувать эти угли.

Однако долго так продолжаться не могло. Люди… все равно расходились.

Меньше восторга от выступления Пита.

Меньше гнева на Бёрда.

Меньше всего.

Пит старался убедить себя в том, что эти люди просто заняты другими делами. Они должны опекать своих путников. Они должны пить воду, есть сэндвичи, охлаждаться. У них болят мышцы. Они устали, им надоело однообразие. Так, подождите, это он устал, это ему надоело однообразие, потому что вокруг простирается бесконечное унылое однообразие. В Нью-Йорке, по крайней мере, есть на что посмотреть. Можно увидеть, как орут друг на друга покупатель и продавец, можно вдохнуть аромат халяльных кушаний, можно также почувствовать запах мочи из вентиляционных шахт, можно увидеть, как крыса отчаянно сражается с собакой из-за недоеденной булочки. (Титры: «Крыса одержит верх, поскольку нью-йоркские крысы непобедимы, твою мать».)

Ну а на что смотреть здесь?

Трава. Пшеница. Кукуруза. Соя. Такое впечатление, будто какой-то долбаный лентяй – графический дизайнер – снова и снова копирует один и тот же пейзаж. Щелк, щелк, щелк. Эта избыточность действовала на Пита угнетающе. Внезапно он почувствовал себя в ловушке. Ему стало трудно дышать.

На этих бескрайних просторах он почувствовал себя внутри стремительно сжимающегося ящика.

«Как будто в чулане?» [90] – спросил внутренний голос.

Глупый голос; Пит поспешно растоптал его, словно окурок. Дополнительно мысленно растерев его подошвой – на всякий случай.

Теперь он находился поодаль, шел рядом с дорогой, приветственно вскидывая «козу» всем, кто проходил мимо. Прижимая к уху телефон, Пит слушал гудки, одновременно раздражаясь и огорчаясь зрелищем тех, кто шел вместе с ним, – раздражаясь тем, что ему не давали уединиться, чтобы поговорить по телефону, и в то же время огорчаясь тем, что его не окружали плотной толпой, как должны были бы. Он превратился в нечто привычное. Перестал быть единственным и неповторимым и стал одним из.

Твою мать, твою мать, твою мать-мать-мать!

Наконец ему ответили. Его жена Лина.

– Так, дай-ка я сама догадаюсь, – сразу же начала она. – Ты наконец возвращаешься домой.

– Что? – изобразил ошеломление Пит. – Что ты имеешь в виду, женщина?

– Я имею в виду то, что знаю, как это происходит. Ты отправился туда ради внимания, ты получил свое внимание, а теперь внимание угасает, и ты ищешь, как бы смыться, гадая, зажгу ли я тебе огонь маяка или же снова вышвырну из окна все твое дерьмо на Пятую авеню.

– Ты говоришь какую-то ерунду! – грозно заявил Пит.

– Это очень похоже на то, как когда ты отправился в Индию, чтобы стать… как это называется, йогом? И когда ты после этого пытался пешком пересечь Австралию. – Пит слышит резкое шипение сигареты и звук глубокой затяжки. – Ну а потом ты еще отправился во Флориду, чтобы строить дома для Обители человечества. Сколько времени ты там провел, два дня?

– Три. Я построил дом.

– Никакого дома ты не построил.

– Я построил лестницу.

– Ты уложил три ступени в лестницу.

– И я сделал это совершенно бесплатно, хотя, позволь тебе напомнить, мои расценки за час составляют десятки тысяч! Я привлек внимание прессы.

– Ты был вне себя от злости, поскольку эти люди мало того что заставили тебя заниматься физическим трудом, но и раскусили твою фальшивую благотворительность – те, кто действительно строит жилье для бездомных, не увидели в тебе своего спасителя, поэтому ты…

– Ты сейчас говоришь мне просто очень страшные гадости!

– Поэтому ты подал на них в суд…

– Это… это ревизионистский подход к истории! Я привлек к их жалкой группе огромное внимание, они получили от этого большую выгоду, если честно, гораздо больше, чем я…

– А сам сбежал домой. Сначала ты сбежал от нас к ним, а затем сбежал к нам от них.

– Грубо, грубо и абсолютно неправильно, твою мать, – вот что я тебе скажу. – Пит погрыз ноготь большого пальца. – Вот что я тебе скажу – это неправильно, ты неправа. Я звоню не для того, чтобы сказать, что я возвращаюсь домой, вовсе не для того. – «Я звонил только для того, чтобы сказать, что возвращаюсь домой, однако теперь я определенно тебе этого не скажу». – Я звоню, чтобы поговорить с ребятами.

– Ребят нет дома. У Коннора занятия, он играет на ударных.

«Барабаны – музыкальный инструмент пещерных людей! – подумал Пит. – Как раз то, что подходит Коннору».

– А Сиобан готовится к выездке.

– Что такое выездка, твою мать? – Какое-то дурацкое слово. Кто выезжает, куда?

– Ну… не знаю, как это объяснить, Пит… это когда лошади танцуют.

– Лошадиные танцы.

– Танцы лошадей. Это совсем не одно и то же.

– Знаешь, раз уж ты об этом заговорила, пожалуй, мне следует вернуться домой. – Стадо и пастухи прошли мимо, и Пит помахал им вслед. – Вернуться домой и навести порядок. Засадить Коннора учиться играть на гитаре – это благородный инструмент, я вам покажу, что к чему, – и сказать Сиобан, что лошадиные танцы – не занятие для нормальных людей, а дерьмо, выдуманное богачами. Какое-то мошенничество. Быть может, финансовая пирамида, как это было с «Альпакой» [91] . Я собираю вещи и…

– Нет.

– Что нет?

– Нет, ты не возвращаешься домой.

– Если захочу, я вернусь.

– Я сменю замки. Сменю код сигнализации. Если дело дойдет до этого, я вышвырну твой хлам на Пятую авеню или отнесу в ближайший приют для бездомных. Мне все равно, Пит. Ты сбежал от нас, сбежал от воссоединения «Мерзкого пошляка» – кстати, не думай, будто я ничего не знаю, – и мне это надоело. Ты там – так оставайся там. Те люди рады тому, что ты с ними, а нам ты сейчас не нужен.

– Ты хочешь со мной развестись?