Чтение онлайн

– Свое мнение я не изменю. Когда ты, наконец, остепенишься? Ты не бог, на земле обретаешься, так и живи по людским обычаям.

– Чего плохого в том, что я дарю немного радости женщинам, притомившимся в одиночестве? Они же сами того хотят. И еще как хотят! А не хотели бы, не давали.

– Хорошее оправдание! Ты слушаешь только зов природы, а не здравый смысл?

– Я добрую службу служу, не даю бабам зачахнуть от тоски. Я же призван людям служить, - попытался отшутиться вель.

– Ты и Завет толкуешь, как тебе выгодно. Любодеяния к службе не относятся. Что будет, если каждый станет переворачивать с ног на голову заветы предков?

– Значит, требуют с меня, как с бога, а жить я должен по-людски?

– Разница между нами и деями в том, что их деяния богов поднебесных неподсудны, ты же блудодействуешь.

– Я готов ответить за свои поступки. Да только кто осмелится меня судить? Чего ты взъелась? Иногда мне кажется, что наставник ты, а не я.

– Вот, кстати! Все думают, что я такая же как ты, раз ты мой наставник.

– И что с того?

– Во-первых, я не такая. Во-вторых, женщина. А женщинам во много раз трудней в этой жизни. Когда мужик блудит, на это смотрят снисходительно, и способности мужские считают едва ли не главным из достоинств, а если женщина имеет любовника, ее называют порочной. Но хуже всего, когда ее попусту оговаривают - из зависти, ревности или чтобы просто досадить. Летунка верно подметила, что в обществе, где правят мужики, унижать женщину в обычае.

– Я - за равноправие!
– заверил ее Огнишек, не желая быть причисленным к сонму женоненавистников.
– И знаю все, что говорит твоя кормилица. Мало я от нее наслушался про то, как жрецы переписывают священные книги и толкуют их на новый лад, так и ты туда же.

– Если тебе все равно, то мне небезразлично, что про меня болтают. И ведь в лицо не скажут ничего плохого, трусы. При встрече улыбаются, любезно кланяются…

– Ха! Тебе скажи - зубов не досчитаешься.

– И впредь терпеть не буду наговоры. Ты же сам слышал, что этот злоязыкий сказал про тебя и меня. И кормилицу оскорбил… Летунка - святая женщина! Она в сто раз его чище. Она знает, что такое любовь, доброта и милосердие. Хотя, должно быть, дав укорот, я будто подтвердила кривотолки. Люди подумали, что я пыталась рот заткнуть этому пустобреху.

– Да уж… Не стоило тебе так горячиться. Однако я тебя не осуждаю. Мужик не должен слухи разносить.

– Слово может ранить больней клинка. Хотя от слов обидных на теле шрамов не бывает, но остаются незаживающие раны в душе. Мне иногда бывает стыдно людям в глаза смотреть из-за тебя.

– Да не смотри! Ты - благородная и, значит, от рожденья имеешь право на такое, чего другим нельзя. Когда сама любовь крутила, вопреки людским понятиям, хорошо было?

Неждана переменилась в лице.

– Все ждала, когда ж ты мне Ловкача помянешь… Это он тебе сказал, да? Перед смертью… Иначе ты не прознал бы.

Огнишек растеряно развел руками.

– Прости, не хотел. Вырвалось… Ладно. Забыли.

– Огниш, коль тебе так неймется, ходил бы к Летунке. Она же любит тебя.
– Нет, Летунка - святая женщина.

– Врешь! Тебе разнообразие подавай… - Неждана стала грозно наступать.
– Тебе недостаточно одной. Ведь не пропустишь ни одной смазливой бабешки, особо если она тебе подмигнет или подолом махнет… Ты своим любовницам, поди, давно потерял счет.

– Да чего мне их считать…

– Мужнии бабы средь бела дня к тебе являются, стыда не зная. А мне говорят, что я как пес цепной тебя стерегу.

– Неждана, перестань! Я очень устал. Не спал уж несколько ночей подряд.

– Еще бы! Какой тут сон, ведь притомившиеся бабы ждут, не дождутся, когда ж ты придешь к ним и утешишь.

– Не поэтому… - начал Огнишек, но Неждана не дала ему слово вставить.

– Как будто ты один мужик на всем белом свете. Вот, они около тебя крутятся! Как козы на выпасе, к колышку привязанные.

– Не преувеличивай. В твое отсутствие была одна Владка…

– Ты, верно, обморочил их? И чем ты только их влечешь, любодей беспутный?

– Ты, в самом деле, хочешь знать? Показать?
– спросил Огнишек в запале перебранки, с вызовом подавшись вперед.

Неждана захлопала глазами и вспыхнула, осознав двусмысленность своего положения.

– Ну, вот еще, - тихо сказала она, отступая.
– Не пристало нам… Ты же мне, как отец.

– Тогда не лезь в мои дела любовные! И позволь мне самому за себя решать. Ты же как собака на сене!

Девушка вздрогнула, как от пощечины, и отшатнулась. На глаза навернулись слезы обиды.

– Дурак рыжий!
– крикнула она и убежала.

“Дурак“, - мысленно согласился Огнишек, прислушиваясь к шагам наверху.

Вот и встретились. Вот и поговорили! И как только язык повернулся такую грубость оскорбительную вслух произнести! Он всегда боялся сказать ей что-то такое, о чем потом будет жалеть. “Слово может ранить больней клинка…“ Данке-то простительно говорить все, что на ум взбредет. Она еще молодая, ничего в жизни не смыслит… Ревностью себя изводит.

“А я ведь не сказал ей, что Борислав Силыч умер, - подумал Огнишек.
– Ничего, успеется. Поди, уже ничего не изменится. Пускай девка немного успокоится. А вечером поговорю с ней обо всем серьезно“.

Покидая дом в расстроенных чувствах, Огнишек с такой силой распахнул входную дверь, что злыденыш, приникший к ней ухом снаружи, оказался припечатан к стене. Его слабый писк был неслышен за треском досок и грохотом. А в следующий миг он, лишившись сознания от удара нечеловеческой силы, повалился кулем в кусты под окнами.

Огнишек, оглянувшись и не увидев никого на крыльце, запрыгнул в седло.

Он торопился на Масленичный холм. За первым поворотом дорогу велю преградило небольшое собрание. Люди столпились возле кого-то, лежащего посреди улицы. Он спешился и растолкал плечами зевак.

На мостовой лежала Владка, скорчившись, вцепившись скрюченными пальцами в разорванный лиф платья. Ее растрепанные волосы закрывали лицо и стелились по грязи.

– Что случилось?
– своим обычным начальственным тоном спросил он.

Свидетели заговорили все сразу.

– Бежала она куда-то… Торопилась очень… Спотыкалась на ровном месте… Ни с того, ни с сего закричала… Упала с диким воем… Не стали к ней подходить… Вдруг она чудовищем обернется… Вот, лежит не шелохнется.

Огнишек опустился на колено рядом с женщиной, потряс за плечо и сдвинул растрепанные пряди с ее лица, вспомнив каковы на ощупь эти чудесные, шелковистые волосы. Владка гордилась ими, ей нравилось расчесывать их напоказ, бывало, сядет у окна, чуть склонит голову на бок и ведет гребнем по струящимся живым, золотым потоком волосам. И мужчины, идущие мимо ее окна, шею выворачивали и спотыкались, до того чарующим было зрелище. И Огнишек попался на эту нехитрую уловку. Не этим ли движеньем плавным Владка возбудила в нем страсть? Прекрасная картина женщины в окне, представшая в памяти, в одно мгновение исчезла.