Чтение онлайн

– Слышь, Торша, там стражи привели людей Скудоты Кривого.
– Писарь подошел ближе, и показался в свете факелов - страшненький, долгоносый.
– Нынче стражи облаву устроили на подоле Масленичного холма. Не знаю, сколько народа на месте положили, а сюда пятерых связанными привезли. Так среди них двое из тех, что ты с утра отпустил. Стражи требуют разбору.

– Уже иду.
– Торша поставил на стол ведро с водой и начал умываться.
– Громко шумят?

– Не очень. Но видно, злятся сильно.

– Скажу, что эти разбойники сбежали с общественных работ. Мол, охрана не уследила. Однако я уже наказал своих людей за то, что они хреново выполняют свои обязанности. И пусть попробуют доказать, что не так все было.

– И еще… - Ероха топтался в нерешительности, поглядывая на растрепанную, помятую Весняну, неподвижно лежавшую на столе.

– Говори!

– Весняну в розыск объявили. Я им не сказал, что она здесь.

Весняна приподнялась, взглянула на писаря и сползла со стола.

– Ах, ты мой защитничек. Ради меня клятвопреступление совершил. Ну-ка, иди ко мне.
– Она расставила руки для объятий, не подумав прикрыть обнаженную грудь.
– Дай-ка, я тебя обниму и расцелую. С касанием языка, хошь?

Ероха раскрыл рот, не в силах отвести взгляд от больших, покачивавшихся грудей, и заулыбался глупо. Робко прижался к Весняне и удивленно вскрикнул, укушенный в шею. Стиснутый в крепких объятиях, как зверек, попавшийся в силок, он забился, засучил ногами.

Торша, равнодушно глянув на происходящее, продолжил сборы.

– Ну, и что ты с ним сделала?
– между прочим спросил он, когда Весняна выпустила из объятий обмякшее, обескровленное тело писаря.

– Выпила кровь, - указала она на очевидное.

– Мне назло, надо думать. Мать твою! И кто теперь пойдет к стражам? Кто их сюда заманит?

– Я заманю.

Годяй Самыч покинул поминки, когда все остальные гости еще не думали расходиться. Выйдя из Дворца судей, он остановился и, посмотрев на небо, нахмурился. Неспроста, значит, с самого утра ломило его старые кости - приближалась гроза. С северо-востока на город надвигались черные тучи. Холодало. Сильные порывы ветра взбили, закружили клубы пыли. На площади Лестницы вихри подняли и понесли неубранный мусор.

Хранитель зябко поежился и, закутавшись в накидку, продолжил путь. Он направлялся в Башню, где намеревался заняться всерьез написанием поведания о Бориславе Силыче. Сегодня на поминках, где собравшиеся произносили много хвалебных речей, ему в голову пришла замечательная идея - составить жизнеописание судьи-правителя: как рос, у кого учился, с кем встречался, как мудро правил и судил в бытность свою, какие деяния добрые совершил. Придвинув к себе стопку разлинованных листов и выбрав перо, Годяй задумался над тем, с чего начать. Хотелось как-то по особому торжественно. Пожалуй, с поминального слова по смерти веля-правителя…

“Сегодня на кладбище при храме Творца мы предали огню тело нашего Верховного судьи-правителя Борислава Силыча, - написал хранитель и, ненадолго прервавшись, залюбовался выведенными буквами.
– Умер величайший, мудрейший…“

Задумавшись над тем, какую превосходную степень еще добавить, Годяй посмотрел в окно, за которым сгущалась темнота. Набежавшие тучи застили солнце, клонившееся к закату. Первые крупные капли дождя упали на подоконник. Хранитель встал, закрыл окно и зажег лампадку. Вернувшись в кресло, он продолжил: “Умер величайший, мудрейший и славнейший из мужей. Пусть его жизнь послужит примером для подражания всем будущим поколениям“.

Окно распахнулось, и вместе с порывом ветра в кабинет брызнул дождь. Пламя лампадки погасло. Годяй опустил на раме крючок, которым прежде пренебрег. Непогода пугала. Сверкали молнии, озаряя махину Дворца судей. Одна из огненных стрел ударила совсем рядом, на площади Лестницы. Над городом устрашающе прокатились раскаты грома.

– Ох-ох… Разверзлись хляби небесные, - проворчал Годяй, разминая ломоту в суставах пальцев.
– Земля-то давно уже очнулась от зимней спячки. Как-то поздновато боги решили оплодотворить дождем Благодатную. Чудные, право, эти деи, но чего с них взять…

Он снова зажег лампадку и, пытаясь сосредоточиться, посмотрел на пламя. Незамысловатый танец огня на кончике фитиля заворожил его, и мысли замедлили ход. Так и просидел хранитель без дум, себя не помня, покуда некий странный звук, похожий клокот кипящей воды, не вернул его к действительности.

Оказалось, что булькают чернила, в древнем каменном, сделанном по заказ, может самого Велигрива, приборе. Годяй протянул, было, к нему руку, однако ткнуть его не решился. Мало ли что там! Хотя в емкости ничего, кроме чернил, быть не могло. Однако чернила обычного состава не пузырятся, как брага! Подозрительно было все это…

Главный хранитель медленно поднялся из кресла и замер в растерянности, не зная, что делать - бежать или подождать еще. Было ему боязно и любопытно. Почти всю жизнь он имел дело с чернильницами и пользовался их содержимым, но никогда еще они не вели себя так странно. Могла ли в том крыться какая-то угроза для него?

Неожиданно бульканье прекратилось. Годяй, склонившись над столом и повернувшись к прибору ухом, прислушался. Потом осторожно заглянул в маленькое, темное отверстие. Ни снаружи, ни в глубине он не заметил ничего пугающего. Тогда он осмелел настолько, что дотронулся каменной посудки, дабы окончательно убедиться, что имеет дело со знакомой вещью. Он подождал еще немного и опустился обратно в кресло.

“Должно быть, сие явление как-то связано с грозой, - подумал он, опускаясь в кресло.
– Ведь, вон, как непогода разбушевалась“.

Едва он упокоил себя мыслью, что ничего необычного больше не произойдет, как чернила снова повели себя недолжным образом. Прямо на глазах они поднялись и вытекли, словно внутри чернильницы забил источник.

Подобравшись и вжавшись в спинку кресла, главный хранитель наблюдал, как на столе разливается небольшая лужа. Дальше - больше. На поверхности лужи стали разбегаться круги, будто кто-то качал стол. Только ведь не качал его никто! А когда волны улеглись, начали виться змейки, выступать чудные каракули. Казалось, что значки эти пером выдавливают на глади чернил, но с другой стороны, изнутри.

– Свят, свят, свят, - пробормотал Годяй, а волосы у него в бороде зашевелились и торчком встали. Он покинул кресло и спрятался за высокой спинкой.

Появился выпуклый знак - главному хранителю хорошо знакомый - крест жизни Великой Богини.

– Что это значит?
– шепотом спросил Годяй и посетовал.
– Эх, жалко Горика нет. Он бы разобрался.

Между тем чернила вспучились, и возникло человеческое лицо, как маска всплыла. Прорисовывались брови, усы, борода - и получилось мужское лицо. Пламя светильника затрепетало, соскочило с вервицы и поднялось в воздух. Растеклось блином огненным над чернильной лужей, умножив в ней мелькающие блики и тени.