Чтение онлайн

Вспыхнул Сверчок, поджал губы, хотел чем-нибудь хлестким ответить, да ничего не шло на ум. Посмотрел на Тишеня, надеясь найти в нем поддержку, но тот лишь подмигивал и одобрительно тряс головой. И Сверчок, ничего лучшего не придумал, как, презрительно фыркнув, принять подношение и опрокинуть в себя, назло грубому, рыжему велю. Настойка оказалась довольно приятной на вкус. Душистая, сладковатая от меда, чуть с горчинкой, пряная от кореньев трав - она почти сразу согрела нутро. Сверчок блаженно заулыбался, почувствовав, как теплые волны разливаются по телу.

– Силы прибавляет, говоришь?
– прошептал он.
– Потом я зайду к тебе в лавку, куплю для себя пару бутылей.

– Милости просим, - отвесил ему поклон Тишень и обратился к велю:

– Теперь можно дать настойку его благородию?

Огнишек махнул рукой. Сверчок приподнял голову деда, и Тишень осторожно влил тому в рот лекарство.

В дверь забарабанили. Невмоготу было судьям оставаться в неведении. Пришлось Огнишку выйти наружу, успокоить честное собрание и заверить, что все будет хорошо. Тишень и Сверчок между тем, обменялись многозначительными взглядами и без слов поняли друг друга. Мол, ничего-ничего, недолго осталось этим заносчивым дурачкам у власти пребывать. Уже скоро наступит время, когда маленькие люди им покажут, на что способны. Вот только Борислава Силыча отправим в последний путь…

Сверчок посмотрел на деда и, вскрикнув, потянул Тишеня за рукав. Из дедовской ноздри выполз длинный, серый червь, скользнул по усу, свернулся кольцами и свалился вниз. На полу он стал извиваться, пытаясь утечь в щель. Два заговорщика испуганно и удивленно переглянулись и бросились топтать кольчатую тварь, да с таким рвением, что друг другу ноги отдавили. Не из-за отвращения к червю отнюдь, а для того, чтобы уничтожить следы злодеяния.

Вероятно, настойка помогла. В тот же день Борислав Силыч пришел в себя. И как только смог подняться, так с удвоенными силами взялся за работу, хотя сослуживцы хором предлагали ему отправиться домой и отдохнуть немного. Только не захотел никого слушать Борислав. А утром следующего дня его походка стала неуверенной - ходил, шатался, спотыкался на каждом шагу, углы задевал. Его через силу усадили в кресло, и вроде как он успокоился, но не спал, а бредил. Бормотал что-то бессвязное, отвечал односложно “да“ или “нет“, смотрел на всех мутным взором и никого не узнавал. Вечером он опять повалился без сознания. Огнишек сопроводил его до дому и уложил в постель.

Позвали Тишеня. Тот осмотрел хворого, покачал головой, развел руками, погрозил кому-то длинным, кривым пальцем.

– А я предупреждал, что кровь в голову может ударить, - сказал он. И возразить ему было нечего.

Выгнал его Огнишек взашей, когда тот пустился в пространные рассуждения о том, что нынче вели не подстать высокородным Прошлого - то ли слабосильными стали, то ли взваливают на себя больше, чем могут нести. Поухаживать за судьей вызвалась добросердечная соседка, немного разбиравшаяся в траволечении. Но не помогли ни настойки, ни припарки, ни какие другие целительные средства.

Оповещенный о беде, постигшей судью Борислава, домой примчался Торша. Узнав, что дед пока еще дышит, уселся в столовой напротив Сверчка и тоже стал ждать. Уже давно братья не садились за один стол, а как уселись, оказалось, что говорить им друг с другом не о чем. Разве, что планы Скосыря обсудить. Но мешали причитания соседки, которые начинались каждый раз, когда из дыхательных ходов Борислава выползал червяк. Смелая женщина смахивала червя с бороды на пол и придавливала.

– Свят, свят, свят… Порча это, - бормотала она.
– Какой же злыдень порчу навел на Борислава Силыча? Знахаря бы позвать…

– Помалкивай, глупая баба!
– прикрикнул на нее Торша.
– Догадки свои при себе держи. Не вздумай такое при людях сказать. Неча смуту в умах сеять.

Причитания соседки ненадолго стихли, чтобы вскоре возобновиться с новой силой. Женщина подняла переполох и разбудила уснувшего в кресле Торшу, когда судья отхаркнул что-то, похожее на свинячий пятачок с хвостиком. Под громкие вопления пятачок, покружил под потолком и улетел в окно.

С раннего утра Борислава пришли навестить сослуживцы. Молча постояли возле него со скорбными лицами, повздыхали тяжко и ушли на работу. Они все еще надеялись на чудо.

Судья Борислав уже не поднялся. Лежал в своей опочивальне, укрытый по самую бороду одеялом лоскутным, ко всему равнодушный, не шевелился.

Все это - напряжения минувшего дня, бессонная ночь, утренняя суета - подействовало на Сверчка самым ужасным образом. Носить в себе страшную тайну ему было невмоготу, но и поделиться с кем-то он не мог. И это сводило его с ума. Ему то начинало казаться, что его жестоко обманули, то его переполняла жалость к себе, то снедало чувство вины, то охватывал страх при мысли о неминуемом наказании, то становилось совершенно безразлично все на свете. Он выслушивал соболезнования, но сочувствовали не ему, а Бориславу, которому с каждым часом становилось все хуже, а его состояния никто не замечал.

В конце концов, не выдержав, Сверчок убежал в свои покои, воскурил благовония пред домашним алтарем и начал иступлено молиться богам, обещая сделать щедрые подношения всем храмам, после того, как станет правителем. Только бы никто ничего не прознал… И поскорей бы все закончилось. Он плакал, уже не думая о красоте лица - о том, что глаза будут красные, и лицо опухнет. Потом, обессилев, забрался на широкое ложе и, свернувшись клубком, пролежал так невесть сколько, глядя перед собой пустыми, стеклянными глазами. Временами он забывался в тяжелом сне, но всякий раз ему снились кошмары, и он вскакивал с криком, весь в холодном, липком поту. Торша заходил поглумиться. Мол, и в кого это ты, братец, такой слабак. Еще возмутился, что весь дом благовониями пропах, задохнуться можно. И добавил злобно, что дед все никак не подохнет, добить бы его, да закон запрещает.

Навестил его в тот день и Скосырь Горемыкыч. Сверчок поначалу даже не понял, происходит ли это во сне или наяву. Шагнул Скосырь прямо из каменной стены и стал кружить вокруг ложа черной тенью, и плащ развевался у него за спиной, как крылья вестника смерти.

– Ты погоди чахнуть. Ты мне нужен в ясном уме и здравом рассудке, - шептал он.
– Еще не все завершено. Вдруг мне твоя помощь понадобится. На-ка, прими лекарство.
– И чарка, Скосырем наполненная, поплыла по воздуху, не расплескав при этом ни капельки.

От средства того, чудодейственного, туман в голове рассеялся, легкость во всем теле появилась. К Сверчку вернулась тяга к жизни.

– Только не давайте никому деда выносить из дому. Его отсюда только мертвым должны вынести, - предупредил Скосырь на прощание братьев.

Борислав Силыч умер вечером, сразу после захода солнца. Из храма пришли служки, омыли тело, платом обмотали отпавшую челюсть, запеленали с ног до головы, только лицо оставили открытым. Как того требовал обычай, внуки судьи, его единственные родственники, до рассвета несли ночные бдения возле покойного. Торша, не считая себя обязанным выполнять семейный долг, уснул почти сразу. Сверчок же, не зная, чем заняться, давил червей, которые, по сравнению с давешним, выползали уже значительно реже. А когда ему надоело, скатал из воска шарики и забил ноздри покойника, не испытывая при этом ни страха, ни почтения. Теперь-то уж он мог без дрожи в коленях смотреть на лицо деда, которое перестало быть грозным и строгим. Однако твари в мертвой голове продолжали копошиться до самого рассвета, приподнимая железные бляшки, лежавшие на глазах.

С восходом солнца тело Борислава, завернутое в алые покровы, вынесли из дома на носилках, убранных цветами. Торжественно и печально процессия двинулась на кладбище. Народ высыпал на улицы, чтобы проводить Верховного судью в последний путь. Вдоль дороги стояли горожане с печальными лицами, плакали женщины. Во время правления Борислава Силыча много бед обрушилось на Небесные Врата, но поминали судью только добрыми словами, и не потому, что о мертвых не принято говорить плохо - он действительно был мудрым, справедливым, добросердечным человеком, терпеливым и работящим, обладавшим исключительно одними достоинствами.